Взяв шпагу Огюста, я перерезала медведю горло, потом принесла топор и стала рубить зверю шею. Вязкая кровь быстро заляпала мне руки и намочила плащ, растеклась алыми лужами по белой шкуре, но я не останавливалась, пока медвежья голова не откатилась от туловища. Я рубила и рубила, так что руки заболели и онемели, но и тогда мне не стало легче. В душе разверзлась пустота.

Часть пятая

Остров испытаний

1543 год

Также помни, дочь моя, что, если в будущем Господу будет угодно забрать твоего мужа – или он отправится на войну или в опасное путешествие – и ты останешься одна с детьми на руках, как это случается со многими молодыми женщинами, следует сохранять терпение, ибо оно угодно Богу, и действовать мудро и сдержанно, не уподобляясь скудоумным особам, которые опрометчиво сыплют клятвами, о которых через пару дней и не вспомнят…

Глава 28

Когда Дамьен увидела, как я расправилась с медведем, она сокрушенно покачала головой, но ругать меня не стала. Склонившись к земле, она собрала то, что осталось от изувеченного тела Огюста.

Когда няня со мной заговорила, голос у нее был мягкий и тихий. Я не сразу разобрала слова.

– Пойдем, нужно его перезахоронить.

В этот раз я не стала засыпа́ть могилу мелкими камнями, а набрала несколько крупных кусков гранита и сложила их горкой; получилось нечто вроде монумента, который воздвигла в память о Мавсоле царица Артемисия, разве что главной моей целью было не прославить возлюбленного, а защитить его тело.

Пока я сооружала гранитный «памятник», Дамьен взяла длинный нож и стала снимать с медведя шкуру. Она сделала надрезы на плечах, распорола по бокам лапы – широкие, как ствол дерева, и такие большие, что одним ударом могли бы снести человеку голову. Потом няня раскроила бока, оттягивая в сторону шкуру. Кожа у медведя оказалась удивительно толстой, но няня работала терпеливо. Можно было бы еще почистить шкуру с изнанки осколками от винной бутылки, срезав лишнее, но в тот день Дамьен сказала:

– На сегодня хватит. Возьмем шкуру в пещеру и ночью накроемся ею.

– Нет, – отрезала я. – Не буду я под ней спать.

– Тебе нельзя мерзнуть. И себя, и ребенка застудишь.

– Не могу, – упорствовала я.

– Я смою кровь, – пообещала Дамьен.

Мыла у нас совсем не осталось, но она принялась оттирать шкуру снегом, и вскоре алые пятна превратились в коричневые, а потом изрядно посветлели. Вывести их совсем няня не смогла: по ее словам, такое чудо было подвластно только Христу. Дальше она разложила шкуру на снегу, чтобы та высохла, но этим ее труды не закончились. В угасающем свете дня Дамьен срезала несколько кусков медвежьего мяса, чтобы его пожарить. Жир она тоже сберегла: у этой хозяйки ничего не пропадало.

– Поешь, – велела она, протягивая мне кусок медвежатины. Но я не могла: мясо казалось мне мерзким и отравленным. Как няня меня ни уговаривала, я не соглашалась.

Она решила, что закончит разделывать тушу завтра, а сперва поспит.

Я легла рядом с ней, но, как только Дамьен накрыла нас медвежьей шкурой, тут же откинула полог в сторону, мигом позабыв об усталости.

– Чего ты боишься? – проворчала няня.

– Ничего.

– Тогда откуда столько злобы на останки животного?

– Ты не видела, что сотворила эта зверина, – дрогнувшим голосом объяснила я.

– Зверь на то и зверь, чтобы поступать по-звериному, – со вздохом заметила Дамьен.

Утром она вышла на улицу, но вскоре вернулась и рассказала, что медвежий труп обглодали дочиста. Какие‐то хищники явились к пещере под покровом ночи и сожрали грозного пожирателя.