– Увы, я не успела запасти медвежье мясо, и теперь мы остались без еды.

Я непонимающе уставилась на нее. В голове пронеслось: «Неужто сейчас надо переживать о еде?» Покрепче закутавшись в плащ Огюста, я уснула – и проспала два дня.

Меня разбудил холод: трудно спасаться в мире грез, когда зима гложет тело. Я села и стала растирать саднящие ладони.

– Это обморожение, – определила Дамьен. Я посмотрела на нее и с ужасом заметила, что и у нее руки растрескались и кровоточат.

Няня намазала себе руки медвежьим жиром, потом обработала и мои ладони, но холода усиливались, и скоро появились новые кровоточащие ранки. Даже Дева Мария не выстояла: от мороза лик покрылся тонкой сетью трещинок, а позолота стала хлопьями осыпаться с короны.

– Ничто не вечно, – печально заметила я, указав няне на крупинки золотой краски на земляном полу.

Дамьен вздохнула, но даже в эту горькую минуту вера не изменила ей.

– А вдруг это знак? Разве не так Непорочная Дева проливает свет во мрак нашей греховной жизни? – предположила Дамьен. Она умела разглядеть сияние Божественной истины даже во тьме. В отличие от меня.

Мне снилась пальба, снилось, что я поджигаю фитилек на ружье, аркебуза вспыхивает и вскоре огонь охватывает весь остров. Снилось, что я в отчаянии бросаюсь к скалам. Во сне я дернулась и заревела, как медведь.

Дамьен потрясла меня за плечо.

– Если будешь так орать, тебя заберет сам дьявол!

– Так он ведь уже это сделал.

– Нет, – возразила Дамьен. – Вспомни, кто ты такая. И будь к себе бережнее, а то потеряешь малыша.

Напоминание пронзило меня, словно острый нож. Я же обещала Огюсту защищать нашего сына!

Я саму себя не узнавала, но чувствовала, как внутри шевелится малыш. Он будет высоким. Мудрым. И бесстрашным. Мне живо вспомнились все наши с Огюстом разговоры о сыне.

Утром я проснулась от голодных спазмов, а во время одевания у меня закружилась голова, пришлось даже опереться на стену.

– У нас осталась рыба? – спросила я няню.

– Почти нет.

Дамьен развела огонь, растопила снег и сварила суп из остатков рыбы и сушеных водорослей.

– Выпей, – сказала она мне.

Я сделала несколько глотков из кружки. По телу разлилось тепло, но голод разыгрался только сильнее.

– Если к нам по льду приходят звери, значит, можно отправиться на охоту, – заключила я.

– Боже упаси! – Дамьен всплеснула руками, испугавшись моего ледяного тона. – Это очень опасно!

Но я твердо знала: если мы не найдем пищу, погибнем.

И снова мне пришлось обуться в башмаки Огюста, только в этот раз я обернула стопы тканью, чтобы обувь сидела лучше. Потом я надела его плащ, а на грудь повесила тяжелый бандольер с запасами пороха.

– Это мужские атрибуты, и женщине не пристало их носить, – ворчала Дамьен.

– Я пообещала, что буду жить дальше, – напомнила я. – Мне придется стрелять, другого выбора нет. А раз так, я буду носить все необходимое.

Я шагнула в глубокий снег и огляделась. Подступали сумерки, ружье и бандольер неприятно оттягивали плечи. Хотелось сбежать подальше, лишь бы не видеть этого бледного, заснеженного мира, но я упрямо двинулась вперед. Сверкающий, точно бриллианты, снег сминался и хрустел у меня под ногами. Я выдохнула, и изо рта вырвалось облачко пара. Попытка не пытка, сказала я себе. Подошвы ботинок Огюста оставляли на земле следы.