На этом острове портилось и погибало все. Единственным исключением было кольцо Клэр: чистое золото на нем по-прежнему ярко сверкало. Иногда я крутила украшение на пальце и пускала солнечных зайчиков. А иногда забывала о нем и потом удивлялась, вдруг заметив его блеск. А однажды днем, выйдя из пещеры, опустила взгляд на руку и увидела, что никакого кольца на ней нет.

Мы с Дамьен тут же бросились искать украшение и в пещере, и в окрестных сугробах, но тщетно. Когда же оно упало? – гадала я. Когда реликвия из прошлой жизни решила меня покинуть, соскользнуть с чересчур исхудавшего пальца, с моей недостойной руки в холодный снег?

– Невелика беда, – тихо сказала Дамьен.

– Ты права, – согласилась я. – К тому же Клэр никогда не узнает, что случилось с ее подарком, ведь и я потерялась, да так, что не найти.

Глава 29

Живот не переставая ныл от голода. Иногда его сводило от спазмов, и я, стиснув кулаки, ждала, пока приступ закончится. Я не сразу поняла, что у меня начались схватки: осознание пришло позже, когда спазмы участились и стали еще беспощаднее.

– Теперь ты в руках Господних, – сказала мне Дамьен.

Я лежала на нашей неказистой кровати, оцепенев от боли. Казалось, меня безжалостно потрошат изнутри. Вскоре хлынули воды, смешанные с кровью, промочив всю одежду. Чувство было такое, словно тело вот-вот лопнет, а мышцы порвутся. Я слышала, что многие женщины вот так страдают, но ни разу не видела родов своими глазами и не понимала, нормально ли то, что со мной происходит. Меня била дрожь, да такая сильная, что даже зубы и те стучали.

Боль снова нахлынула мощной волной, свилась узлом вдоль позвоночника, а потом узел вдруг распустился, и я выдохнула с облегчением. Однако спокойствие длилось недолго: вскоре боль возвратилась и впилась в меня с новой силой. Тогда‐то я поняла, почему роды подчас называют женским проклятием.

Холод не отступал, а вдобавок появилась странная жажда.

– Дамьен… – прошептала я.

– Что, что такое? – всполошилась няня.

– Дай воды…

Дамьен поднесла к моим губам горсть снега, но во рту он быстро растаял, нисколько не утолив моей жажды. Потом няня попробовала меня усадить в надежде, что так боль хоть немного ослабнет, но мне трудно было удерживать равновесие – совсем как тому оленю, что спотыкался среди глубоких сугробов. В короткие паузы между схватками очень хотелось спать, но боль возвращалась так быстро, что я даже опомниться не успевала. Казалось, конца пытке не будет.

Как я ни тужилась, как ни напрягала измученное спазмами тело, мне никак не удавалось вытолкнуть из себя младенца. Казалось, я угодила в ловушку, из которой нет выхода.

– Вон уже и головка виднеется! – воскликнула Дамьен в попытках меня ободрить. – А на ней волосики.

– Светлые? – спросила я.

– Нет, каштановые, как у тебя, – ответила няня.

Мне не терпелось поскорее увидеть мое дитя, даже несмотря на страшную боль, но я боялась, как бы он не появился на свет изувеченным, а то и вовсе мертвым.

– Тужься, – велела Дамьен. – Еще. Еще.

Я снова попыталась вытолкнуть ребенка, и опять ничего не получилось. Измученная, я откинулась на спину в ожидании новой волны боли.

– Еще разок, – потребовала няня.

А потом бережно подхватила крошечную головку и руками помогла моему малышу поскорее появиться на свет.

– Это мальчик, – объявила она, вытирая пепельно-серое личико младенца куском ткани. Дамьен протерла ему глазки, после чего мой сын открыл рот и закричал. Он был совсем крошечный, но без единого телесного изъяна, и голос у него был сильный и звонкий.