– Между женщинами и их детьми существует особая связь, – сказала Дамьен, когда мы устроились у пещеры вечером после работы. – Твоя мать тоже ее чувствовала, но ее глаза, увы, закрылись, когда ты явилась в этот мир.

– Увы… – прошептала я. Дамьен не раз рассказывала мне эту историю, но только сейчас я смогла осознать всю ее трагичность.

– А от чего она умерла? – спросил Огюст.

– Ее погубила лихорадка, – ответила Дамьен.

– Ты мне нарочно напоминаешь, чтобы меня запугать? – нахмурилась я.

– Нет, чтобы напомнить, что и ей не терпелось поскорее обнять свое чадо. Этим вы очень похожи, – вздохнула Дамьен.

– Обычно, когда ты меня с кем‐то сравниваешь, исход вовсе не в мою пользу, – сказала я, стараясь свести разговор к шутке.

Но Дамьен будто меня и не слышала.

– И лет ей было столько же, сколько сейчас тебе. Двадцать.

Когда няня ушла спать, Огюст остался со мной под звездным небом.

– Если бы ты умерла, я бы это себе никогда не простил, – признался он.

– Я могу умереть по тысяче причин, – заметила я.

– И все равно виноват был бы я, ведь это я тебя сюда притащил.

– Никуда ты меня не притаскивал, – напомнила я. – Мы приплыли на остров вместе.

К концу сентября вся трава пожухла, а с колючих кустов облетели листья. Ягоды тоже опали и сгнили, остались одни лишь шипы.

В октябре птицы покинули свой город среди скал. Случилось это неожиданно: накануне они еще с криками кружили над водой, а утром вдруг расправили белые крылья и устремились вдаль.

– Вот бы и нам… – начал Огюст, но осекся. Впрочем, ему не было нужды заканчивать свою мысль, ведь я думала о том же: вот бы и нам улететь с ними.

А когда мы проснулись на следующее утро, мир окрасился белым. Даже ветер и тот побелел. Солнце скрылось за снежной дымкой. И откуда только птицы узнали об этом? Как им удалось улететь в последний бесснежный день?

Скалы и камни поменьше быстро покрылись тоненькой коркой льда. Снег похоронил под собой все тропы, к которым мы уже привыкли. Сперва мы думали, что буря скоро уляжется, – сложно было представить, что сугробы наметет так рано, – но ветер и не думал слабеть, а снег все падал и падал.

Нам пришлось утеплиться. Огюст стал носить по две рубашки, а я – по две нижние юбки, и Дамьен тоже. Мы достали из сундука с постельным бельем все, что там оставалось, и постелили на нашу кровать, а сверху еще и парусину положили. В холодные утренние часы особенно тяжело было покидать это теплое гнездышко.

Разводить костер в пещере мы боялись, но разожгли его у самого входа. На нем мы весь день грели камни, а ночью клали их между простыней.

Ветер был таким сильным, что мы уже и не отваживались лишний раз выходить на улицу, а сидели в пещере. Огюст расчертил новую страницу календаря, разметил на ней ноябрь, декабрь и январь. Дамьен, ощупав мне живот опытной рукой, заключила:

– Ребенок родится в марте. Весной.

Весна казалась далекой-далекой страной, до которой не добраться.

Солнце будто подменили: теперь оно почти не грело. Пока мы собирали хворост, стряхивая налипший снег с веточек, вокруг царило безмолвие. Наш белоснежный остров сиял ярче серого неба. Быстро спустились сумерки, и мы начали спотыкаться.

– Держись за меня, – велел Огюст.

– Это все башмаки: подошва у них слишком скользкая, – начала объяснять я, но тут он жестом прервал меня.

По снегу юркнула маленькая тень.