Так что я зорко следила за дорогой и пряталась всякий раз, когда видела всадников. Грубая ткань платья неприятно задевала блошиные укусы на руках и животе, и мне то и дело приходилось останавливаться, чтобы почесаться. Из-за этого я продвигалась совсем уж медленно, но спустя несколько часов ангелы, похоже, решили вмешаться.

Сперва я услышала какой‐то гул, а потом различила слова молитвы. Обернувшись, я увидела группу паломников, человек десять. Я сбавила шаг, дождалась, пока они меня окружат, и продолжила путь вместе с ними.

Никто из них не возражал и, кажется, даже не удивился. Меня тут приняли как свою. Я несла узелок с вещами – и паломники тоже. И одежда у меня запылилась в пути, как и у них. Никто не бранил меня и не укорял.

Мы шли целый день, и мерный ритм шагов помогал мне отвлечься от зуда. Рядом со мной шли мельник с женой. Когда мы устроились на привал у дороги, супруги угостили меня хлебом, а я их – мясом. Подкрепившись, мы снова взяли дорожные посохи и продолжили путь со всеми.

– Давно ты в паломничестве? – спросила жена мельника.

– Я покинула дом и отправилась в Ла-Рошель четыре года назад, – ответила я.

– Ну и ну! А оттуда на корабле?

– Да.

– А на Святой земле была?

– Нет, только на необитаемой.

Три дня я шла с паломниками. Наш путь пролегал через поля, на которых колосилась пшеница, через виноградники, орешники, грушевые сады. Зеленые просторы успокаивали меня. Опухоль на запястье начала спадать, а глаза уже не высматривали вокруг опасности.

Дни были погожие, с неба не упало ни капельки. Мы делили всё: и еду, и деньги; вместе платили фермерам за ночевку в амбарах, а на рассвете просыпались и вставали на общую молитву. Но нельзя же молиться постоянно. Улучив минутку, жена мельника снова начала меня расспрашивать:

– А откуда ты вообще?

– Издалека.

– Где твоя родня?

– В живых уже никого не осталось.

Тут она и сама разоткровенничалась:

– Мы с мужем просим у Бога милости, потому что недавно тоже потеряли наше единственное чадо.

– Понимаю, – кивнула я.

– Ты так долго паломничаешь, – осторожно продолжила жена мельника. – Окупились ли твои страдания?

– Да, мой путь долог, – согласилась я, – и Бог ниспосылал мне милость. Но и я потеряла единственное свое чадо.

– Чем же тебя вознаградил Господь? – спросила женщина.

Мне вспомнились ледяные волны и звезды, Огюст и наш сын, унаследовавший пытливый взгляд отца. Вспомнилась Дамьен, чей голос не раз звучал в моей душе. «Любовью», – подумала я, но вслух ничего не сказала: боялась, что разрыдаюсь и уже не смогу успокоиться.

Когда спустились сумерки, паломники разбили лагерь у дороги. Я помолилась с ними, но, когда взошла луна, тайком ускользнула.

Я двинулась дальше по дороге, залитой бледным светом. При виде всадников я всякий раз пряталась за деревьями. На луну то и дело набегали облака, и становилось темно, но я не останавливалась. Где‐то выли звери – то ли волки, то ли дикие собаки, – однако их я не боялась. Заночевала я в большом стоге сена, а на рассвете пошла дальше.

Дорога пустовала, и страх встретить недобрых попутчиков поутих, но случилась новая напасть. Башмаки у меня оказались до того неудобные, что за время пути на ногах появились кровавые мозоли, а ногти обломались и расшатались. Пришлось разуться и стянуть чулки.