– Зачем? – спросил Роберваль.

– Чтобы продолжить составлять карту островов и побережья.

Роберваль смерил штурмана таким долгим взглядом, что мне даже стало казаться, будто он и его в чем‐то подозревает и что любые просьбы и предложения под строгим запретом. Но я ошиблась. Опекун искренне одобрил начинание Жана Альфонса.

– Замечательно! – похвалил он. – Окажите мне взамен небольшую услугу, – добавил он и крикнул юнге: – Эй, приведи-ка сюда нашего пленника!

У меня екнуло сердце, но я старалась не подавать виду. Не двигайся, строго сказала я себе, а то еще хуже будет. Но когда на пороге появился Огюст, бледный, измученный тьмой холодного трюма, я схватилась за спинку стула.

Все взгляды тут же устремились на секретаря. Роберваль посмотрел на него с каким‐то странным выражением и стал удивительно бережно перерезать веревки, которыми он был опутан: так охотник освобождает свою жертву из силков.

– Я подарил тебе дом. И профессию. Многому научил тебя, воспитал и наградил доверием. А ты мне чем отплатил?

Роберваль выждал немного, точно рассчитывал на ответ, но Огюст молчал: он не спешил извиняться и молить о пощаде.

– Ты пообещал, что больше не будешь встречаться с моей подопечной, – продолжал хозяин, – что даже заговорить с ней больше не посмеешь. Но ваши свидания продолжились. Ты так обезумел, что дерзнул наброситься на меня, – Роберваль испытующе взглянул на своего слугу. – Что ты на это все скажешь?

– Делайте со мной что хотите, – хриплым голосом начал секретарь, – но я не позволю вам ее оскорблять.

Нет, с ужасом думала я, нельзя так разговаривать с Робервалем! Меня объял такой страх, что я решила сама вмешаться, раз Огюст не хочет унижаться перед своим господином. Я рухнула перед опекуном на колени.

– Умоляю вас…

Роберваль взглянул на меня с тенью удивления, будто вообще позабыл о моем существовании.

– Умоляешь? О чем?

– Простите вашего слугу!

Опекун заглянул мне в глаза.

– Может, мне тогда и тебя простить? – задумчиво спросил он.

– Накажите меня, а ее не трогайте, – тут же вмешался Огюст.

Роберваль устало посмотрел на него и заметно помрачнел.

– Вижу, ты к ней очень привязался. И ты, – тут он снова взглянул на меня, – тоже к нему прикипела. По этой причине я разрешаю вам жить вместе.

Я вскочила на ноги вне себя от радости и изумления, но тут Роберваль вскинул руку.

– Я высажу вас на острове.

На острове? Сперва я даже не поняла, к чему он клонит.

– Жан Альфонс подыщет вам подходящий, – продолжал опекун. – Там мы вас обоих и оставим.

– Что? Прямо здесь, посреди залива? – спросил капитан.

– А сколько… – запинаясь, начала я. Выходит, Роберваль задумал очередную жестокую шутку, унизительный урок вместо жестокого приговора. – Сколько мы должны будем там прожить?

– А сколько получится, – насмешливо ответил опекун.

Сколько получится? Мне страшно было и с сотней колонистов поселиться – мысли об одиночестве и безлюдье внушали мне ужас, – но жить и умереть вдвоем на целом острове… Так вот какую кару замыслил для нас Роберваль.

У меня закружилась голова. Наш корабль стоял на якоре, но мне вдруг показалось, что бурное течение уносит меня далеко-далеко. Я посмотрела на Огюста. Тот побледнел еще сильнее и затих. Я перевела взгляд на капитана. Он тоже молчал. Юнга, стоявший в дверях, потрясенно округлил глаза.