Однако моряки поклялись, что никаких звуков не было, и даже перекрестились в подтверждение своих слов.

– Может, выпороть вас? – подумал вслух опекун. – Выбить правду силой?

Моряки в ужасе уставились на него.

– Можете нас избить, – сказал один особенно смелый. – Но это ничего не изменит.

– Идите сюда, проверим, – процедил опекун.

Тут вмешался капитан:

– Матросы не лгут. Они правда ничего не слышали.

– Они стояли на палубе в карауле! Как можно не услышать отплытия? – строго спросил Роберваль.

– Картье перерезал канаты, – пояснил капитан.

Опекун удивленно посмотрел на него.

– Вы это лично видели?

– Нет, но другого объяснения найти не могу. Наверняка ровно так его люди и поступили.

Роберваль замолк, обдумывая слова капитана. Выходит, чтобы не поднимать тяжелый якорь и не скрипеть брашпилем, Картье просто перерубил канаты и, подобно рыбе, порвавшей сеть, ускользнул.

– Картье – дезертир. Во Франции его ждет казнь, – поклялся Роберваль, и все, кто слышал его слова, поверили, что так оно и будет. По возвращении он непременно разыщет обманщика, но пока дезертиру и его кораблям ничего не угрожает. В открытом море их никак не выследить.

Если раньше у Огюста был крошечный шанс на помилование, теперь его не осталось: Роберваль пребывал в немой ярости, молить о прощении было бессмысленно.

Он молча расхаживал по палубе и, казалось, никого и ничего не замечал. Вокруг начали собираться колонисты – ремесленники, фермеры, искатели приключений. Увидев, что на месте кораблей Картье теперь пустота, они сразу догадались, что случилось, и с тревогой посматривали на главу экспедиции. Боялись ли они, что он опустит руки? Вряд ли такое вообще могло прийти хоть кому‐то в голову. Но верно было и другое: Картье сбежал не один, а вместе со своими людьми и кораблями и вдобавок увез с собой знания о здешних краях.

– Мы поплывем дальше, – наконец объявил Роберваль. – И трусов в своих рядах не потерпим. Все богатства, что только встретятся нам на пути, заберем себе. И земли поделим сами: никому, кроме нас, они не достанутся.

Колонисты возликовали и стали готовиться к высадке, но у ветра были другие планы. Если ночью он был сильным, то наутро исчез, словно решил сбежать от нас вместе с Картье, так что корабли наши неспешно покачивались на спокойной воде. Колонистам и морякам оставалось одно: ждать. Ждала и я, ведь Роберваль пока так и не вынес приговора Огюсту.

Опекун вообще стал вдруг на редкость молчаливым, спрятался за маской хладнокровия.

– Используем это время с умом, – сухо сказал он капитану со штурманом и вернулся в каюту, где сел перечитывать записи в бортовом журнале.

Кажется, раньше он хвалил почерк секретаря, но теперь глядел на строчки с презрением. Прежде он поручал Огюсту линовать листы и очинять перья, но в тот день не стал освобождать помощника из заточения для этой работы, а сам взял перо и стал быстро записывать подробности преступления Картье.

Я сидела за тем же столом и с неизбывной тоской наблюдала за Робервалем, а он не удостоил меня ни единым взглядом.

Когда юнга принес обед, опекун и крошки в рот не взял, а продолжил работать. Никто не осмелился пить и есть без него. Еще полчаса Роберваль скользил пером по страницам, покрывая их крупными черными буквами, и только потом взял бокал вина.

Тогда штурман отважился обратиться к нему с просьбой:

– Мой господин, пока не поднялся ветер, мне хотелось бы еще раз взять лодку и ненадолго отлучиться.

– Зачем? – спросил Роберваль.

– Чтобы продолжить составлять карту островов и побережья.