Огюст закрыл чернильницу и спрятал письменные принадлежности в свой секретарский ящичек.

– А теперь доставай оружие.

О нет, с ужасом подумала я.

Пожалуйста, не делай этого, беззвучно молила я, пока Огюст, нырнув за шторку у своей койки, вынимал шпагу. Не доверяй Робервалю. Это точно ловушка.

– Мы навестим Картье еще разочек, – сказал опекун. – И отдадим убедительные приказы.

Зачем для этого клинки, думала я. Зачем заряженные ружья?

Опекун проворно поднялся по лестнице на палубу. Огюст ушел за ним, а следом и штурман с капитаном.

– Останься тут, – прошептала Дамьен.

Увы, я ее не послушала. К тому же я не верила, что нам с Огюстом не страшны никакие разлуки. Любовь проснулась во мне впервые, и я никак не могла приноровиться к молчанию, терпению и отсутствию возлюбленного. На нашем корабле загудела труба, на этот сигнал отозвалось другое судно, и тут я бросилась к лестнице. На палубу уже высыпали колонисты. Все смотрели, как приближаются корабли Картье.

Мой опекун тем временем выбрал для лодки, которая все еще покачивалась на воде рядом с «Анной», восемь гребцов из числа моряков.

– Ты пойдешь, – сказал он, ткнув в одного из матросов пальцем. – А еще ты. Ты. И ты. – Вдобавок он взял еще двух человек с мушкетами, но капитана со штурманом с собой не позвал, зато неожиданно повернулся к Огюсту: – И ты тоже. За мной.

Не иди за ним, мысленно умоляла я любимого. Он хочет нас разлучить. Он оставит тебя на корабле Картье. В тот миг мне казалось, что я никогда больше не увижу Огюста. Я в страхе шагнула вперед, а юноша вдруг обернулся и посмотрел на меня.

Мы не проронили ни слова. Я не бросилась к нему и не схватила за руку. Встретились лишь наши взгляды, полные скорби, но мой опекун это заметил и остановился как вкопанный.

А потом, прямо посреди людной палубы, точно позабыв о лодке, которая уже ждала внизу, Роберваль двинулся на своего слугу. Когда мой родич заговорил, в голосе не было и тени иронии или холодной насмешки. Он дрожал от гнева. Никогда еще я не видела опекуна в такой ярости.

– Нет, – отчеканил он, глядя на Огюста. – Ты останешься на борту. Я не подпущу к себе такого подлеца. Мерзавца, скрывающего свои подлинные цели. Любителя шлюх. Нет, ты больше не будешь мне прислуживать и кувыркаться вот с этой, – он ткнул в меня пальцем.

Сверкнула сталь: Огюст выхватил оружие.

– Не смейте так о ней говорить.

Он бросился было на Роберваля, но моряки схватили его. Огюст пытался вырваться, сопротивлялся, как мог, бросался всем весом на врага, но матросов было слишком много. Они отобрали у него оружие, связали руки, заковали ноги в кандалы, а когда он попытался встать, повалили на палубу.

– Я же тебе говорил. Предупреждал тебя, – процедил опекун, презрительно глядя на слугу, лежавшего у его ног.

– Молю вас! – вскрикнула я.

Тут опекун вдруг развернулся и скользнул по мне взглядом. Что именно он увидел? Румянец на щеках, измятые юбки, выбившиеся пряди волос? Не имело значения. Он понял, что я его ослушалась, и хрупкий фасад наносной сдержанности тут же пошел трещинами.

– Какая участь ждет лицемеров? – грозно спросил он.

Я молчала.

– А льстецов?

И этот вопрос остался без ответа.

Опекун вцепился мне в плечи обеими руками и больно вонзил пальцы в кожу.

– Как мы должны с ними поступить?

– Не трогайте ее! – крикнул Огюст, но прихвостни Роберваля связали его еще крепче и стали пинать.

– Им, – начал опекун и встряхнул меня за плечи, – отрежут, – движения стали грубее, – их грешные… – Теперь он тряс меня так, что аж зубы стучали.