Тот ответил не сразу. Потом отодвинул стул и отдал приказ юнге:

– Принеси поесть моему помощнику, который сидит в трюме.

У меня защипало глаза от слез. Хотелось взмолиться, чтобы он пощадил Огюста, но я сдержалась. Робервалю ведь только и нужно, что увидеть, как я страдаю, насладиться этим сполна, думала я. Собрав последние силы, я встала и направилась в каюту. Дамьен поднялась следом за мной.

– Тебя никто не отпускал, – тихо произнес опекун.

– Мне нехорошо, – пояснила я.

Он налил мне бокал вина.

– Вот, выпей.

Я покачала головой.

– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Пей.

Но к бокалу я так и не притронулась: твердо решила, что ничего больше из рук опекуна не возьму.

В его льдисто-голубых глазах сверкнул гнев.

– Так и будешь там стоять? – спросил он. Казалось, еще немного – и он меня ударит или с силой усадит на стул. Но опекун выбрал другую тактику. – Хорошо. Ступай.

Пока я раздевалась у себя в каюте, во мне крепло презрение. Мне совершенно все равно, что там думает этот человек, говорила я себе, и понимала, что он нарочно позорит меня при всех.

Я легла на матрас, а Дамьен, как всегда, устроилась рядом. Мы прочитали молитвы, а после я замолчала. Мне нечем было утешить няню, ведь причиной ее горестей была я сама.

Хоть я и ослушалась опекуна, он решил не сажать меня под замок, а сохранить, как и прежде, иллюзию моей свободы.

В ту ночь я думала только о том, что непременно надо действовать. Но как? Пробраться в трюм и найти Огюста? Нет: тогда я еще больше разозлю его начальника, и моему возлюбленному будет только хуже. Я решила тайком выйти на палубу и дождаться рассвета там.

Вокруг еще было темно. Наш корабль, стоявший на якоре, плавно покачивался из стороны в сторону. Если бы это все оказалось сном, с тоской думала я. Вот бы проснуться и увидеть, что мой мрачный мир преобразился! Но я понимала, что это попросту невозможно.

Забрезжило слабое рассветное солнце, и небо стало бледно-серым. За бортом отчетливее проступила водная гладь, над которой стелилась легкая дымка тумана. Я различила очертания еще двух наших кораблей, стоявших совсем рядом. А за ними… Я замерла и удивленно моргнула: мне вдруг показалось, что мир и впрямь преобразился. Не веря своим глазам, я схватилась за бортик и выглянула наружу. Там, где еще недавно стояли три судна Картье, теперь было пусто. Только золотистые рассветные блики плясали по воде.

Вскоре на палубе раздались крики – это моряки, проснувшись, увидели то же, что и я. Все три корабля исчезли. Словно бы растворились в воздухе, а на самом деле просто уплыли под покровом ночи. Картье дерзнул сделать то, о чем мне приходилось только мечтать, – ушел у Роберваля из-под носа.

Когда солнце поднялось еще выше, осветив окрестности, рассеялись последние тени сомнений. Разбуженные шумом, на палубу вышли штурман с капитаном. Мой опекун явился последним: все боялись сообщить ему новость.

Он остановился посреди палубы и потрясенно уставился туда, где еще недавно стояли корабли Картье.

– Он ведь дал мне клятву, – изумленно пробормотал опекун, а через мгновение уже гневно накинулся на подчиненных: – Как так получилось, что вы целых три корабля проворонили? Эй, вы! – Он грозно ткнул в ночной караул. – Проспали, да?

– Нет-нет, господин! – возразил один из матросов. – Мы…

– Лжешь, – отчеканил Роберваль.

– Клянусь, мы не спали! – подхватил второй матрос.

– Мы ничего подозрительного не слышали, – добавил третий.

– Быть такого не может, – отрезал Роберваль, намекая на то, что тяжелый брашпиль обычно протяжно скрипит, когда поднимают якорь.