Сегодня в рубке трудился пожилой мужчина, которого Фредрик раньше видел на пароме только по утрам, пенсионер, включенный в штат на время, в ожидании, когда переведут кого‑нибудь помоложе с закрытого северного маршрута. Умный человек, он увидел, в каком состоянии Фредрик, и решил не спускаться из рубки, не заводить обычный разговор о погоде, о ценах на жилье. Выслушал Фредрика по телефону, спросил, в чем дело, и теперь держался в стороне, Фредрик поблагодарит его за это, в следующий раз.

На том берегу паромщика ждала овчарка, привязанная к дереву у воды, она радостно залаяла, когда хозяин ей помахал. Фредрик врубил движок и съехал с парома, едва он подошел к причалу.

Ему было страшно.

Очень страшно.

Мари никогда и никуда не уходила без спросу. Она знала, что Микаэла в доме и что надо предупредить ее, если хочешь выйти со двора, за ограду.

Человек на скамейке, возле калитки. Кепка, невысокий ростом, довольно худой. Он с ним поздоровался.

Девять километров извилистого грейдера, потом трасса 55, восемь километров изрядно разбитого асфальта. Машин мало, он прибавил скорость, гнал быстро, как никогда.

Фредрик видел его лицом к лицу. Это он. Точно он.

Пять машин впереди. Еле ползут за маленьким красным автомобилем, тянущим громадный трейлер, который сильно накренялся на крутых поворотах, и вереница машин держалась от него на почтительном расстоянии. Фредрик попытался обогнать, раз и другой, но поневоле оставил свои попытки, когда у очередного поворота видимость упала до нуля.

Следующий съезд, к Тустерё, поворот направо прямо перед мостом Тустерёбру и центром Стренгнеса.

Он увидел их издалека.

Они стояли у калитки, между двором «Голубки» и улицей.

Пятеро педагогов‑дошкольников и двое из кухонного персонала. Четверо полицейских с собаками. Родители, несколько знакомых и несколько незнакомых.

Тот, что с маленьким ребенком на руках, указывал в сторону леса. Один полицейский пошел туда со своей собакой, велел ей искать след, к нему присоединились еще двое.

Фредрик подъехал к калитке, посидел немного, потом открыл дверцу и вылез из машины, его встретила Микаэла, сначала он ее не видел, она вышла из дома.

•

Черный кофе. Без мерзкого молока, не латте, не капуччино, не другое модное дерьмо, просто угольно‑черный шведский кофе без гущи. Эверт Гренс стоял у автомата в коридоре, он в жизни не станет платить за то, чтобы в чашку отсыпали белого порошку, вкус‑то противный, эмульгаторы и что‑то еще, насквозь химическое. Но Свену подавай именно эту дрянь. Кофе превратится в коричневатую бурду, а он и рад переплатить. Эверт держал пластиковые стаканчики на порядочном расстоянии один от другого, будто иначе светло‑коричневый заразит черный, старался не расплескать, нес бережно, насколько позволяла легкая хромота на свеженатертом полу коридора. Он вошел в свой кабинет, протянул один стаканчик в сторону посетительского кресла, Свену, съежившемуся, бессильному.

– Держи свои помои.

Свен встал, взял стаканчик.

– Спасибо.

Эверт пристально смотрел на коллегу, заметив в глазах Свена какое‑то незнакомое выражение.

– Что с тобой? Неужто для тебя такая трагедия работать в день рождения?

– Да нет.

– А что тогда?

– Юнас только что звонил. Пока ты там сражался с кофейным автоматом.

– Вот как?

– Спросил, почему я не пришел домой, обещал и не пришел.