После каждого слушания она возвращалась в Стренгнес, в их общий дом.

По ночам ей спалось плохо.

•

Ларс Огестам вышел из метро на станции «Окесхув» и не спеша зашагал по кварталу особняков. Он тихо напевал, такой уж выдался вечер, воздух веял прохладой, а день давно кончился. Только свернув на свою улицу, он увидел это.

Первым делом в глаза бросился автомобиль. Нанесенная спреем надпись. Черный текст на красном лаке.

Буквы накинулись на него, навалились.

Любитель педофилов.

Насильник детей.

Говнюк.

Кто этот психопат?

На обеих дверцах. На крыше. На капоте. Кто‑то распрыскал свою ненависть, после чего расколотил все, что можно, и окна, и фары, а зеркала заднего вида отломал.

Его вырвало в раковину прокуратуры, когда он узнал, что отец девочки совершил расправу.

Он понял уже тогда.

Дом сороковых годов, несколько построек под одной крышей, оштукатуренный, желтый, вся родня помогала красить, в самом конце весны.

Теперь же по всему фасаду, от кухонного окна слева, мимо входной двери, до окна гостиной справа тянулась кричащая надпись.

Та же черная краска из баллончиков. И писала та же рука. Две строки, от фундамента до водосточного желоба.

Чтоб ты сдох,

холуй проклятый.

Марина, его жена, сидела в саду, в нескольких метрах от корявого текста. Зажмурив глаза, с отсутствующим видом качалась в гамаке, купленном неделю назад на аукционе.

Она закашлялась, словно от напряжения, и ничего не сказала, когда он подошел и обнял ее.

После трех дней слушаний случилось то, что должно было случиться, рано или поздно.

Отец, застреливший убийцу дочери и рискующий получить пожизненный срок, был везде и всюду.

Безликая угроза поднялась во весь рост.

•

Он был не в силах оставаться в доме, испоганенном надписью по всему фасаду.

Проснулся он оттого, что понадобилось в туалет, а потом больше не смог заснуть. Лежал в постели, голый – в одеяло закуталась Марина, – и смотрел в потолок.

Под окнами кухни стояла его машина, разбитая, забрызганная краской.

Он любитель педофилов. Насильник детей. Говнюк и психопат.

Глаза у жены опухли, она не могла смотреть на него, смотрела в сторону. Он спросил, не страшно ли ей, и она покачала головой, спросил, не оскорблена ли, и она покачала головой, он обнял ее, а она отвернулась к стене, и он остался наедине с каракулями про психопата и с разбитой машиной и немного погодя задышал учащенно, она заметила, но по‑прежнему смотрела в стену, а он снова и снова шептал ее имя, и в конце концов она обернулась, попросила прощения, и они обнялись, прижались друг к другу, занимались любовью дольше обычного, а после долго лежали рядом, пока она опять не отвернулась к стене.

Он встал с кровати, голый прошелся по дому.

Посмотрел на часы. Половина четвертого.

Пошел на кухню, вскипятил воду, насыпал в чашку растворимый кофе, нарезал сыра на два бутерброда, налил в один стакан нежирный кефир, в другой – апельсиновый сок. Читал вчерашние выпуски «Дагенс нюхетер» и «Свенска дагбладет», удивляясь текстам, рисункам, тому, сколько места отведено процессу, который в народе окрестили «педофильским».

Все без толку. Тревога, волнение, злость кружили в голове, и, выпив всего полчашки кофе, он прервал ранний завтрак, оделся, принес портфель. Подошел к кровати, поцеловал Марину в плечо, а когда она испуганно вздрогнула, сказал, что пройдется пешком, успокоит мысли, пока город пробуждается. Она что‑то пробормотала, он не расслышал и, оставив ее лежать лицом к стене, вышел из комнаты.