– Но ты знаешь, что мой поступок спас жизнь другим детям? Не убей я Лунда, сейчас они бы были мертвы. Ты знаешь. И по‑твоему, так было бы лучше?

Ребекка снова долго молчала. Этого мужчину она знала еще ребенком. А неделю назад похоронила его дочь. Ее слова значили очень много, и ответственность велика.

– Это сложный вопрос, Фредрик. Не знаю…

Она осеклась.

Неожиданно дыхание Фредрика участилось. Она положила руку ему на грудь.

Дрожа всем телом, он лег на койку.

– Прости. Я ничего не могу поделать. Все так бессмысленно.

Похороны. Кладбище. Холодный пол. Гулкие звуки органа. Гроб, маленький, короткий, узкий. В цветах. И Ребекка. Она стояла рядом, что‑то говорила. Мари лежала в гробу. Он не видел ее, деревянную крышку закрыли, но девочку сделали красивой, причесали, надели платье.

Несколько глубоких вздохов, он собрался с духом:

– Мари больше нет. Она уже не чувствует. Не видит. Не слышит. Ушла, навсегда. Ее нет, вообще нет. Понимаешь? Понимаешь, о чем я говорю?

– Ты знаешь, я с тобой не согласна. Но я понимаю твою позицию.

Окошко в запертой двери опять открылось. Внимательные глаза.

– Что‑то громковато. Все в порядке?

Ребекка взмахнула рукой.

– Все хорошо.

– Ну что ж. Позовите, если что.

Фредрик по‑прежнему лежал на койке. Тяжело дышал, но дрожь прекратилась.

– Когда я понял, что Бернт Лунд будет убивать снова и снова, я принял решение: надо его застрелить. Убить убийцу. Опередить его. – Он подбирал слова. – Вы думаете, это месть. А месть тут совершенно ни при чем. Я умер вместе с Мари. Но когда решил расправиться с ним, снова ожил.

Он встал. Ударил по столу. Сперва рукой, потом наклонился и стал биться головой. Раскровенил лоб.

– Я убил его. Ради чего теперь жить?

Дверь открылась. Тюремщик быстро шагнул в камеру, следом его коллега, в такой же одежде, с таким же выражением лица. Оба прошли мимо Ребекки к Фредрику, подхватили его под руки и оттащили от стола. Прижали к койке и крепко держали, пока он не перестал дергать головой.

•

В тот день, когда начался процесс, шел дождь. На редкость знойное лето – и всего‑навсего второй день с осадками, тихий дождь, из тех, что поджидают еще на рассвете и терпеливо моросят до вечера, до темноты.

Длинная очередь выстроилась у входа ни свет ни заря. Самый громкий судебный процесс в Швеции за последние несколько лет состоится в здании стокгольмского суда, в тамошнем старинном зале безопасности. Журналисты и публика задолго до девяти толпились в каменном фойе у лестницы, количество сидячих мест ограничили четырьмя пронумерованными рядами, которые в основном зарезервировали за несколькими крупными информационными агентствами, поэтому, когда двери распахнутся, нужно стоять как можно ближе.

Охрана на каждом шагу – полицейские в форме и в штатском, персонал охранной фирмы. Властям повсюду мерещилась безликая угроза; за недели, минувшие после побега и убийства Лунда, разочарование и агрессивность привели к всплеску коллективного возмущения среди тех, кто обычно разве только читал да комментировал на расстоянии, – возмущения, соединенного с всеобщей ненавистью к педофилам, оно как бы выжидало, запоминало, готовилось.

Микаэла стояла впереди. Заняла очередь в самом начале восьмого, дождь тогда лил сильнее, было чуть ли не холодно. Фредрика она не видела без малого две недели, с похорон Мари.

Он исчез. Как она теперь знала, выслеживал Лунда. А потом попал в крунубергское СИЗО.

Ее терзал страх.

Первый раз в жизни она войдет в зал суда, и мужчина, которого она любит, будет сидеть всего в нескольких метрах от нее, обвиняемый в убийстве и допрашиваемый обвинителем, который потребует пожизненного тюремного заключения.