– Я желал повидать кого угодно, кто не носит формы и не запирает мою дверь.

Охранник вздохнул.

– Ну так как? Она тут, рядом со мной.

– Нет, надо же! Вон как! Я‑то думал, меня держат здесь, чтобы полностью изолировать от внешнего мира. Черт знает почему вы вообразили, что на свободе я опасен для общества, да? А теперь, когда я сижу здесь, решили, что все остальные опасны для меня. Ты вообще в курсе, на кого пялишь глаза?

Он сел на койку, пнул ногой поднос. Стакан с апельсиновым соком опрокинулся, желтоватая жидкость разлилась по всему полу. Охранник молчал. Понял, что Фредрик на грани срыва, ведь не раз видел, как они впадали в агрессию, орали, угрожали. А в конце концов беспомощно падали на пол и мочились под себя. Фредрик шлепал ногой по луже.

– Ты же понятия не имеешь. Ведь смотришь на человека, чье преступление заключается в том, что он преднамеренно казнил детоубийцу. Детоубийцу, который, будь у него возможность, изнасиловал бы и зарезал твоего пятилетнего ребенка. А теперь ты сторожишь человека, который, возможно, спас жизнь твоему ребенку. По душе тебе такая работа? По‑твоему, ты делаешь благое для общества дело?

Фредрик поднял пустой стакан. Швырнул его в окошко. Охранник вскрикнул и едва успел захлопнуть его, когда стакан разлетелся вдребезги.

Прошла минута. Потом глаза снова возникли в окошке.

– Вообще‑то мне бы следовало вызвать подкрепление. Такой поступок заслуживает смирительной рубашки. Но я отвечу на твой вопрос.

Фредрик ждал. Охранник сглотнул, замялся.

– Нет. Ответ отрицательный. Я не считаю, что делаю сейчас благое дело. Я не считаю, что ты вообще должен тут сидеть. Ты поступил правильно, застрелив его. Но теперь ты сидишь тут. Так уж вышло, и всё. Я повторю вопрос. Хочешь повидать священника или нет?

Запертая дверь. Он внутри, остальные снаружи. Мимолетные образы, запертая дверь, он ненавидел ее, нет там никакого окошка, в этой двери тройные стекла, как в ванной, мутные, все нечетко, расплывчато, отец с Франсом в гостиной, телевизор включен, отец кричит Франсу, чтобы тот раздевался, а потом бьет, Фредрик видел руку и голое тело Франса, и все становилось карикатурным в кривом стекле, Франс, который не издавал ни звука, мать, которая, нажаловавшись и сказав, за что Франс заслужил взбучку, просто уходила на кухню, пила горячий чай и курила «Кэмел», а отец все бил, и бил, и бил, пока Франс не начинал дерзко кричать, что он бьет недостаточно сильно, что можно бы и посильнее, ведь почти не чувствуется, и тогда отец обычно прекращал.

Запертая дверь. Охранник с неподвижным взглядом.

– Еще раз. И мы уходим. Ну так как?

Фредрик зажмурился. Двери нет.

– Запускай чернорясого.

Дверь открылась. Он остолбенел.

– Ребекка?

– Фредрик.

– Почему ты?

– Я некоторое время служила здесь. А теперь сама попросилась. Подумала, может, ты захочешь повидаться со мной, раз тебе нельзя встречаться с посторонними. Не возражаешь?

– Заходи.

Ему было стыдно. Стыдно, что он сидит в камере площадью четыре квадратных метра, в мешковатой серо‑голубой робе, и что недавно мочился в раковину, стыдно за сок, растекшийся по всему полу, и за недавнюю вспышку, и за то, что заплакал от радости, когда Ребекка села на его койку.

Она обняла его. Погладила по волосам, по щеке.

– Я понимаю. Тебе незачем просить прощения. Я видела людей, которые в таких запертых помещениях ведут себя куда хуже.

Он посмотрел на нее, попробовал улыбнуться.

– Думаешь, я поступил неправильно?

Она долго молчала, взвешивая ответ.

– Да. По‑моему. Ты не вправе судить о жизни и смерти.

Фредрик кивнул. Он ожидал такого ответа.

– Но ты знаешь, что мой поступок спас жизнь другим детям? Не убей я Лунда, сейчас они бы были мертвы.