— Давай, грызи. Не стесняйся, — предложила она. Попробовав укусить один из своих новых ногтей, я чуть не сломала зуб. — Теперь ты от своей привычки быстро избавишься. Будем видеться дважды в месяц для коррекции маникюра.

Затем мне что-то закапали в глаза, очень вежливо сообщив, что плакать перед съемками нельзя, так как это вызывает покраснение. Все усиленно думали, какие еще важные вещи о себе я могла забыть вследствие амнезии. К примеру, выяснилось, что моя кожа очень чувствительна к воску (можно подумать, я собиралась им пользоваться), в связи с чем мне предстояло избавляться от нежелательных волос с помощью бритвы.

— Для области бикини каждый раз бери новое лезвие. Поняла? — без обиняков заявил Норман. Господи, какой стыд! Тем не менее его совет оказался как нельзя кстати, учитывая будущие съемки в купальнике для «Спорт иллюстрейтед», о которых говорила Келли.

Как выяснилось, мой гастритный желудок не воспринимал пастеризованные продукты (я и сама заметила). И, что самое интересное, мы с Брендоном окончательно порвали как раз накануне несчастного случая: якобы меня достало, что он втихаря шлялся с Мишей Бартон. Слава богу, во время их рассказа Брендона не было в комнате. Хорошо еще, что никто из них не знал о тайной связи Никки с дружком ее соседки Лулу. За разговорами время пролетело так быстро, что я едва заметила, как ресницы были загнуты щипчиками, волосы распрямлены, ногти на ногах покрашены в тот же черный цвет, что и руки, а волосы на руках обесцвечены (да-да!).

В итоге со словами: «У нас все. В гардеробную», — меня отправили в другую часть комнаты, отгороженную (чисто символически) полоской ткани. Там я попала в руки трех миниатюрных девушек, ростом мне примерно по плечо. Они начали стаскивать мою одежду (даже не предупредив!) и взамен напяливать какие-то другие вещи. Без их помощи я бы никогда не сообразила, как вообще все это надевать. Сфотографировав меня на «Полароид» в очередном комплекте одежды, одна из них куда-то выбегала и вскоре возвращалась с подтверждением или отказом. В конце концов они остановились на белом платье из прозрачной ткани с чудовищно низким вырезом на груди. На моих ногах красовались серебряные босоножки на шпильке, серьги решено было снять.

Из гардеробной меня повели вдоль длинного, устланного шикарным ковром коридора, мимо множества стильно одетых людей, оборачивавшихся в мою сторону. Глядя на меня, им приходилось задирать голову: на шпильках я стала еще выше. Некоторые из незнакомцев кивали: «Привет, Никки». Стоило поздороваться в ответ, как глаза у них прямо округлялись от удивления. Видимо, Никки была не очень-то дружелюбна на съемках. Ничего удивительного, если с ней всегда так плохо обращались.

Наконец мы остановились перед дверью с серебряной надписью «Роберт Старк, президент». Дверь распахнулась, и я вошла внутрь. Из-за предстоящих съемок в его кабинете все было вверх дном. На ковре лежали провода, тянущиеся в разные стороны, стояли огромные софиты, от которых шел нестерпимый жар. Везде суетились тощие ребята в черных футболках и джинсах, девушки с хвостиками и в модных очках бегали туда-сюда, держа в руках стаканчики с кофе. Высокие, от пола до потолка, окна закрывал огромный кусок черной материи. Из них наверняка весь Манхэттен был виден как на ладони. В центре кабинета находился массивный стол красного дерева, за которым восседал сам Роберт Старк в белой рубашке, расстегнутой ровно настолько, чтобы открыть взору седую поросль на груди. Позади него стоял Старк — младший, также в белой рубашке, распахнутой на совершенно безволосой груди.