Кхазад похлопал своей лопатообразной ладонью по белому стволу обдав нас холодными каплями с ветвей дерева, а потом встал, улыбнулся, размашисто перекрестился и снова сел:

— Слава Богу! А вы чего в церковь не заходите? У нас сейчас певчие — из музыкальной школы преподаватели… Ну чисто ангельские голоса! Я не с точки зрения религиозной пропаганды, — он усмехнулся. — Но вы-то — человек культурный, оценить должны.

— Культурный? — прицепился я к его слову, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Откуда вы знаете?

Мне зверски не хотелось, чтобы он встал и ушел, если честно.

— Так вы ведь тот учитель! Который тут вот, в пятистах метрах, на набережной с хлопцами на турниках занимался. А еще — у вас пацан на уроке Светом полыхнул. Об этом весь город говорит! Отчество ещетакое, огненное… Светозарович? Огнеславович?

— Серафимович! — улыбнулся я.

— Так Серафим Пепеляев — ваш отец? — он искренне улыбнулся. — А ведь мы с ним вместе храм восстанавливали! Он вам не рассказывал? Когда все отказывались на куполах работать, он и его ребята со страховкой и без страховки там так шустрили, на верхотуре… Любо-дорого смотреть! Не зря вас сюда тянет, да?

— Не зря… — согласился я.

Мы помолчали. И дракон тоже молчал. Наверное, поэтому я решился:

— Мне нужен совет, отец Иоганн.

— Совет — или исповедь? — прищурился кхазад.

— Наверное, и то, и другое — но до исповеди я еще не дозрел, — я чувствовал себя глупо и неловко.

— Если вы считаете, что я вправе давать вам советы, то — помогу чем смогу, — пригладил бороду священник.

— После того, как… После того, что со мной случилось летом, после моего возвращения в Вышемир… Со мной стали происходит странные и страшные вещи. Я стал делать странные и страшные вещи, — рубанул ладонью воздух я. — До этих пор мне не свойственные.

— Насилие? — спросил отец Иоганн. — Вы говорите о насилии? Не на войне, против врага, а тут — в Вышемире?

Я кивнул.

— Я не могу пройти мимо, понимаете? То, что противоречит моим принципам вызывает во мне лютую ярость, желание стереть с лица земли виновника… Виновников! Всех! — я снова рубанул ладонью воздух. — Это физическая потребность, практически неконтролируемая.

— Вы читали Писание? — спросил священник.

— Да… Да!

— Евангелие от Иоанна, глава вторая, стих пятнадцатый… — кхазад поднял глаза к небу, вспоминая, и процитировал. — «И, сделав бич из верёвок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул!». Евангелие не учит нас сидеть сложа руки, когда твориться непотребство. Деятельное противостояние скверне — это вполне по-христиански.

— Одно дело взять бич и выгнать, а другое… — я замолчал.

— Вы можете сказать мне, какие именно принципы заставляют вас действовать решительно и жестко?

— Порой — даже жестоко, — поправил его я. — Могу, отчего нет? Это прозвучит, наверное, наивно, но я — учитель, педагог и… Когда на моих глазах кто-то унижает детей, вредит им, отравляет их жизнь, причиняет боль, лишает права на будущее — меня просто выворачивает, я убить гада готов и…

Останавливающий жест рукой от священника помог мне сдержаться.