Содрогнувшись от разбуженных воспоминаний, Шелк с новой решимостью похромал к Палатину, говоря себе, что на самом деле его щиколотка даже наполовину не так плоха, как ему кажется. Он внимательно глядел под ноги — на изрезанную колеями и рытвинами улицу, — понимая, что, несмотря на все самоуговоры, не сможет идти, если подвернет лодыжку; но, несмотря на самодисциплину, его мысли опять вернулись к туннелю, и он вместе с Мамелтой вошел в странное сооружение (похожее на башню, но не поднимавшуюся в небо, а уходящую в землю), которое она называла кораблем, и опять увидел под собой пустоту более темную, чем ночь, и сверкающие точки света; Внешний — во время просветления! — назвал их витками, витками вне витка, на которые мертвый Пас, бессмертная Ехидна, Сцилла и все ее братья и сестры никогда не могли проникнуть.

* * *

«Ты собирался вывести меня наружу. Сказал, что выведешь. Пообещал».

Гагарка, который не мог видеть Геладу, тем не менее, слышал его причитания — их приносил ветер, наполнивший черный как смоль туннель; а слезы Гелады капали с каменного потолка над головой. Стоившие две карты берцы, которые он всегда хорошо смазывал, промокли где-то над лодыжкой.

— Дрофа? — с надеждой позвал он. — Дрофа?

Но тот не ответил.

«Ты сказал, что даешь слово. Так выводи меня отсюда».

— На этот раз я тебя видел, краешком глаза. — Не в состоянии вспомнить, когда или где он сказал это в последний раз, Гагарка повторил старую мысль: — У меня глаза, как у кота.

Это было не совсем верно, потому что Гелада исчез, как только он повернул к нему голову; тем не менее, казалось правильным сказать именно так. Гелада может насторожиться, если подумает, что за ним наблюдают.

«Гагарка? Так тебя зовут? Гагарка?»

— Точняк. Я же говорил тебе.

«Где Хузгадо, Гагарка? Здесь куча дверей. Какая из них наша, Гагарка?»

— Хрен знает. Могет быть, то же самое слово открывает их все.

Это был самый широкий туннель, который он видел, за исключением того, что он его не видел. Стены с обеих сторон пропадали в темноте, и он мог, кто его знает, идти сейчас наискось, мог на любом шагу влететь в косую стену. Время от времени он махал руками, но не касался ничего. Где-то впереди хлопал крыльями Орев, или, возможно, летучая мышь, или никто.

(«Гагарка? Гагарка?» — кричал женский голос далеко от него.)

Туннель уже пылал, но все равно оставался темным из-за какого-то особого настроения света — светящаяся тьма. Носок его ботинка ударил во что-то твердое, но ищущие пальцы ничего не нашли.

— Гагарка, мой ночемолец, ты заблудился?

Голос, близкий, но далекий, мужской, глубокий и наполненный печалью.

— Нет, совсем нет. Кто это?

— Куда ты идешь, Гагарка? Только честно.

— Ищу Дрофу. — Гагарка подождал еще одного вопроса, но тот не последовал. То, обо что он ударился, было слегка выше его коленей, плоское наверху, большое и твердое на ощупь. Он сел на него, лицом к светящейся тьме, вытянул ноги и расшнуровал берцы. — Дрофа — мой старший брат. Он уже умер. Напоролся на парочку прыгунов, и они его убили. Но он много времени проводит со мной, советует и рассказывает кучу всего. Мне кажется, потому как я сейчас под землей, а он живет под землей с того времени, как стал покойником.

— Он бросил тебя.

— Ага, ушел.