Квезаль кивнул:

— Так все говорят. Неужели этой вашей сивилле нужно было дополнительное место для плеч? Смотрите на меня, я сказал.

Тонкое, окрашенное дерево почернело уже по-настоящему, обуглившись; оно вспыхнуло, когда лизавшее его пламя получило новую пищу.

— Нет, — сказал Шелк и опять отвернулся. (Было так странно думать, что этот лысый сгорбленный старик и есть Пролокьютор.) — Нет, Ваше Святейшество. Ни большинству женщин, ни многим мужчинам.

В воздухе запахло горящей человеческой плотью.

— Это делают для того, чтобы мы, живые, знали, где лежит голова, когда крышка закрыта. Гробы иногда ставят на попа. Патера!

Взгляд Шелка опять перебежал на огонь. Он отвернулся и прикрыл глаза.

— Я бы спас вас, если бы мог, — сказал ему Квезаль, и майтера Мрамор, только что появившаяся с простынёй, поинтересовалась:

— Спас от чего, Ваше Святейшество?

— От того, чтобы увидеть лицо майтеры Роза в то мгновение, когда пламя пожирало его, — объяснил ей Шелк. Он потер глаза, надеясь, что она подумает, будто он тер их и раньше, будто они слезятся из-за дыма.

Она протянула ему конец простыни.

— Я прошу прощения, что меня не было так долго, патера. Я… я случайно увидела свое отражение. Потом я искала зеркало майтеры Мята. У меня поцарапана щека.

Шелк взял уголки простыни мокрыми от слез пальцами; ветер попытался вырвать материю из его рук, но он держал крепко.

— Так оно и есть, майтера. Как это случилось?

— Понятия не имею!

К его изумлению, Квезаль легко поднял наполовину поглощенное огнем тело Мускуса.

Ясно, что этот почтенный старый человек намного сильнее, чем кажется.

— Расстелите простыню на земле и держите концы, — сказал он им. — Мы положим Мускуса сверху и завернем в нее.

Мгновением позже пламя охватило и тело Мускуса.

— Наш долг — поддерживать огонь, пока оба не сгорят. Мы не обязаны смотреть, и я предлагаю так и сделать. — Квезаль встал между Шелком и алтарем. — Давайте помолимся, про себя, за успокоение их душ.

Шелк закрыл глаза, склонил голову и обратился к Внешнему, без особой уверенности, что этот самый загадочный из богов слышит его или обращает внимание на его слова и существование.

«И, тем не менее, я это знаю. — (Его губы двигались, хотя он не произнес ни звука.) — Для меня ты — единственный бог. Самое лучшее для меня — поклоняться только тебе, хотя ты не из главных богов; это лучше, чем поклоняться Ехидне и даже Киприде, чьи лица я видел. И я умоляю тебя о милосердии по отношению к нашим мертвым. Вспомни, что я, которого ты однажды удостоил поразительной чести, должен был любить их обоих, но не смог, не сумел дать им толчок, который мог бы привести их к тебе прежде, чем их призвал к себе Гиеракс. Я и только я виноват во всем плохом, что они сделали, потому что они оба знали меня. Я принимаю это и умоляю тебя простить тех, чьи тела горят в огне, и простить меня, чей огонь еще не зажжен. Загадочный Внешний, не сердись на нас, хотя мы всегда недостаточно почитали тебя. Все изгнанные, бездомные и презираемые — твои. Да, я пренебрегал этим мужчиной и этой женщиной, но разве и ты не делал того же самого? Вспомни мучения, которые испытываем мы, живые, и их смерть. Неужели мы никогда не найдем покой? Я обыскал свое сознание, Внешний, чтобы найти, чем я рассердил тебя. И нашел: я избегал майтеру Роза всегда, когда мог, хотя она могла стать для меня той бабушкой, которую я не знал; я ненавидел и боялся Мускуса, даже тогда, когда он еще не сделал мне ничего плохого. Как я сейчас понимаю, они оба были твои, Внешний; и ради тебя я должен был любить их обоих. Я отказываюсь от своей гордости и буду чтить их память.