— Я совершенно уверен, — сказал Шелк, — что патера Росомаха оказал бы вам любую помощь, какая только в его силах, Ваше Святейшество.

— Ты собираешься помочь майтере Мята, патера? — спросила майтера Мрамор, когда Квезаль заковылял к дому авгура. — Вы будете в ужасной опасности, оба. Я буду молиться за вас.

— Я больше беспокоюсь о тебе, чем о себе, — сказал ей Шелк. — Даже больше, чем о ней — она должна быть под защитой Ехидны, что бы там ни говорил Его Святейшество.

Майтера Мрамор подняла голову в слабой вымученной улыбке.

— Не волнуйся за меня. Обо мне заботится майтера Мрамор. — Неожиданно она коснулась его щеки теплыми металлическими губами. — Если увидишь моего сына, Кровинку, скажи ему, чтобы он тоже не волновался. Со мной будет все в порядке.

— Конечно, майтера. — Шелк поспешно шагнул назад. — До свидания, майтера Роза. Что касается тех помидоров — мне очень жаль, по-настоящему жаль, что все так случилось. Я надеюсь, что ты простила меня.

— Она ушла еще вчера, патера. Разве я не сказала тебе?

— Да, — пробормотал Шелк. — Да, конечно.

* * *

Гагарка лежал на полу туннеля. Он признался себе, что устал — устал и ослаб, голова кружилась. Когда он спал в последний раз? Во время деньстороны молпадня, после того, как оставил Сиськи и патеру, перед тем, как поехал на озеро. Но еще он поспал кучу времени на лодке перед штормом. Она и живодер тоже устали, даже больше, чем он, хотя они-то не ударялись головой. Они помогали в шторм, и Плотва погиб. Тур, который не сделал ничего, обязательно убил бы его, если бы представилась возможность. Гагарка представил себе Тура, стоящего над ним с дубинкой, похожей на ту, которую он видел, сел и поглядел вокруг.

Тур и солдат негромко переговаривались.

— Я на стреме. Ложись и спи, трупер, — сказал Кремень.

Гагарка опять лег, хотя ни один солдат не мог быть другом человеку вроде него; скорее он поверит Туру, хотя Туру он не доверяет вообще.

Какой сегодня день? Фелксдень. Или, более вероятно, фэадень. Жестокая Фэа, отвечающая за еду и исцеление. Жестокая, потому что еда означает убийство того, кого собираешься съесть, и нефиг притворяться, что это не так. Гелада, к примеру, убил Плотву, накинув удавку на шею, и съел его руку. Вот почему время от времени необходимо ходить в мантейон. Жертвоприношение покажет тебе, умирающий серый баран покажет тебе, его кровь плеснут в огонь, и бедняки поблагодарят Фэа или какого-нибудь другого бога за «эту хорошую еду». Жестокая, потому что исцеление более болезненно, чем смерть, доктор режет тебя, чтобы сделать тебе хорошо, ставит кость — и это очень больно. Плотва сказал, что кость в его голове сломана, треснула или что-то в этом роде, и он сам наверняка треснул, и про кость, вероятно, тоже правда, потому что иногда у него ужасно кружится голова и иногда он плохо видит даже то, что находится прямо перед ним. Белый баран, Фэа, если я это переживу.

А тогда должен был быть черный баран. Он пообещал Тартару черного барана, но на рынке был только один, который стоил больше, чем у него было, так что он купил серого. Это было перед последним разом, перед тем, как Киприда пообещала им, что все пройдет как по маслу, перед кольцом для Сиськи и браслетом для патеры. Вот почему начались все его неприятности, могет быть, из-за того, что баран был не того цвета. Так или иначе, они окрашивали этих «черных» баранов…

Вверх по дереву и на крышу, потом внутрь, через чердачное окно, но голова кружится все сильнее и сильнее, и дерево стало таким высоким, что его верхушка касается тени, задевает эту гребаную тень мертвыми листьями, которые шуршат и шуршат, и крыша все выше и выше, а Тур свистит все громче и громче с угла улицы, потому что прыгуны уже почти под этим гребаным деревом.