Он встал на сук и пошел по нему, глядя, как крыша улетает от него вместе со всеми черными остроконечными крышами Лимны, как старая лодка старика уплывает прочь с Рычащей Сциллой у штурвала, Сциллой, которая не проникает в голову Сиськи, но натягивает ее поводья, удерживает ее шенкелями, вонзает в нее шпоры, Шпорящая Сцилла, бойцовый петух, шпорящий Сиськи, чтобы заставить ее идти рысью. Маленький шаг, и еще, и еще, и крыша стала дальше, чем раньше, выше, чем верхушка этого гребаного дерева, и его нога поскользнулась в том месте, где кровь Гелады промочила гладкую серебристую кору, и он упал.

Вздрогнув, он очнулся, весь дрожа. Что-то теплое лежало рядом с ним, близко, но почти не касаясь. Он повернулся на бок, так, чтобы ноги оказались под ее большими мягкими бедрами, а грудь напротив ее спины, обвил руку вокруг нее, чтобы ее согреть, и накрыл ладонью ее грудь.

— Клянусь Кипридой, я люблю тебя, Сиськи, хотя я слишком слаб, чтобы трахнуть тебя, но я тебя люблю. Ты — именно та женщина, которую я всегда хотел.

Она не сказала ни слова, но ее дыхание слегка изменилось, и он понял, что она не спит, хотя она хотела, чтобы он так подумал. Ему показалось нормальным, что она хотела приглядеться к нему, и он не обвинял ее, не хотел женщину, которая не хочет приглядеться, потому как такая женщина рано или поздно захватит тебя, даже если не собиралась.

Только он уже увидел, пока переворачивался на бок, увидел все, в чем когда-либо нуждался. И он уснул рядом с ней, совершенно довольный.

* * *

— Я поразил вас, патера-кальде. Я знаю это, вижу по вашему лицу. Боюсь, что мои глаза уже не те, какими они были. И я уже не слишком хорошо читаю выражения лиц. Но ваше я прочитал.

— До некоторой степени, Ваше Святейшество. — Бок о бок они прошли через пустынную Солнечную улицу — высокий юный авгур и сгорбленный старик; на один медленный шаг Шелка приходилось два Квезаля, неровных и нетвердых.

— С тех пор, как вы закончили схолу, патера-кальде, с тех пор, как появились в этой четверти, вы молились, чтобы в ваше Окно пришел бог, верно? Уверен, что вы это делали. Все вы так поступаете, или почти все. На кого вы надеялись? На Паса или Сциллу?

— Главным образом на Сциллу, Ваше Святейшество. Откровенно говоря, тогда я вообще не думал о младших богах. Я имею в виду остальных богов, помимо Девяти — ни один бог не является по-настоящему младшим, я полагаю. Сцилла казалась наиболее вероятной. Прежде всего, мы приносили жертвы только в сцилладень; и, в конце концов, она — покровительница нашего города.

— И вы хотели, чтобы она сказала вам, что делать. — Квезаль прищурился на Шелка в беззубой улыбке, от которой тот смутился. — И чтобы она наполнила вашу кассу, и вы бы смогли починить эти старые здания, купить книги для вашей палестры и каждый день приносить великолепные жертвы.

Шелк неохотно кивнул.

— Я понимаю. О, как я вас понимаю. Это совершенно нормально, патера-кальде. И даже похвально. Но как же насчет меня? Как насчет меня, который вообще не хочет, чтобы боги приходили? Это неправильно, а? Неправильно, и вас это тревожит.

Шелк покачал головой:

— Не мое дело судить ваши дела или ваши слова, Ваше Святейшество.

— Тем не менее, вы будете. — Квезаль остановился, внимательно оглядел Ламповую улицу и, казалось, прислушался. — Вы будете, патера-кальде. Ничего не поделаешь. Вот почему я должен рассказать вам. Рассказать о кое-чем важном, хотя, как вы думаете, вы выучили о нем все, когда были мальчиком. Я имею в виду план Паса. Потом вы можете отправиться к майтере не-помню-ее-имени.

— Мята, Ваше Святейшество.

— Вы сможете уйти, чтобы помочь сбросить Аюнтамьенто ради Ехидны, и я уйду, чтобы найти побольше людей для этого и более лучшее оружие.