|
Я никогда не видел ее, но так мне сказали.
— Да, Ваше Святейшество, ночная клушица. Боюсь, я потерял ее, хотя она может быть с моим другом. Я надеюсь, что со временем она вернется ко мне.
— Вы были должны посадить ее в клетку, патера-кальде. Тогда сейчас бы она была с вами.
— Я слишком люблю ее для этого, Ваше Святейшество.
Маленькая голова Квезаля закачалась на длинной шее.
— Именно так. Есть люди, которые настолько любят птиц, что освобождают их. Есть другие люди, которые настолько любят птиц, что сажают их в клетки. Любовь Паса — первого типа, Ехидны и Семерых — второго. Не собирались ли вы спросить, почему они убили Паса? Это — один из ваших вопросов?
— Второй, Ваше Святейшество, — кивнул Шелк.
— На него я уже ответил. Какой третий?
— Вы указали, что хотите обсудить со мной План Паса. Если Пас мертв, какой смысл обсуждать его план?
Позади них слабо затопали копыта.
— План бога не умирает вместе с ним, патера-кальде. Он мертв, как и сказала нам Змееподобная Ехидна. Мы — нет. И мы должны исполнить план Паса. Вы сказали, что он правил нами, как отец. Кому приносит пользу план отца? Ему или детям?
— Ваше Святейшество, я только что вспомнил кое-что. Есть еще один бог, Внешний…
— Патеры! — Всадник, лейтенант гражданской гвардии, в пятнистых зеленых доспехах, поднял забрало. — Ты там… ты, патера. Молодой. Ты — патера Шелк?
— Да, сын мой, — сказал Шелк. — Это я.
Лейтенант отпустил поводья. Его рука выдернула игломет из кобуры — на вид медленно, но все равно слишком быстро, чтобы дать Шелку возможность достать игломет Мускуса. Скучный треск выстрела прозвучал мгновением позже жалящего укуса иглы.
Глава пятая
Почта
Они настаивали, чтобы она не смотрела сама и послала бы одного из них сделать это, но она чувствовала, что уже и так посылала слишком многих. На этот раз она сама посмотрит на врага, и она запретила им сопровождать себя. Она на ходу расправила свой снежно-белый чепец и пригладила смятую ветром юбку — сивилла, меньше и моложе, чем большинство, облаченная (как и все сивиллы) в черное вплоть до кончиков черных поношенных туфлей, выполняющая священную миссию и выделяющаяся только тогда, когда находится одна.
Азот лежал в одном вместительном кармане, четки — в другом; она вынула их, когда завернула за угол, на Тюремную улицу: деревянные четки, в два раза меньше тех, которых касались пальцы Квезаля, гладкие и отполированные прикосновениями ее пальцев до каштанового блеска.
Во-первых, гаммадион Паса:
— Великий Пас, Проектировщик и Создатель Витка, Лорд-Страж Ослепительного Пути, мы…
Полагалось говорить «я», но она привыкла молиться вместе с майтерой Роза и майтерой Мрамор; и когда они молились вместе в селлариуме киновии, было правильно говорить «мы». «Но я молюсь за всех нас, — подумала она. — За всех, кто может сегодня умереть, за Бизона и патеру Росомаха, и Леща, и того человека, который дал мне занять его меч. За добровольцев, которые через минуту поскачут со мной, за патеру Шелка, Липу, Зориллу и детей. Особенно за детей. За всех нас, Великий Пас».
— Мы признаем тебя высшим и полновластным…
А вот и они. Бронированный поплавок с опущенными люками повернул на Тюремную улицу. За ним второй и третий. Между третьим поплавком и первым рядом марширующих гвардейцев большое расстояние — из-за пыли. Офицер на коне рядом с труперами. За труперами должны идти солдаты (так сказал гонец), но нет времени ждать, пока они появятся в поле зрения, хотя солдаты — самое худшее из всего, даже хуже, чем поплавки. |