Бизон кивнул.

Вспомнив прошлогоднее происшествие, майтера Мята опять улыбнулась.

— Если ты сама не говоришь им рисовать картинки. Но если говоришь рисовать, они будут писать записки друг другу.

Капитан пригладил усики:

— Мой генерал. У нас тоже есть дисциплина, у офицеров и гвардейцев. То же самое слово. И, я осмелюсь сказать, практика не очень отличается.

— Я знаю, но не могу использовать вас, чтобы патрулировать улицы и остановить грабежи. Хотела бы я, чтобы могла, капитан. Это было бы очень удобно и, без сомнения, эффективно. Но слишком много гвардейцев являются нашими врагами. Вспыхнуло бы восстание против нашего восстания, поэтому мы и не можем себе позволить патрулировать улицы.

Она повернулась к Бизону:

— Ты понимаешь, почему это необходимо, верно? Скажи мне.

— Мы грабим себя, — ответил он.

Из-за бороды было трудно прочитать выражение его лица, но она попыталась и решила, что ему неловко.

— Вот именно. Люди, чьи дома и лавки разграбили, — наши люди, и, если они останутся дома, чтобы защищать свое добро, они не смогут сражаться за нас. Но это не все, верно? Что еще ты хотел сказать?

— Ничего, генерал.

— Ты должен сказать мне все. — Она хотела бы коснуться его, как она касалась в такие моменты детей, но решила, что это можно было бы неправильно истолковать. — Сказать мне все, когда я спрашиваю, — тоже дисциплина, если хочешь знать. Мы же не собираемся позволять гвардейцам быть лучше нас, а?

Бизон не ответил.

— Но это даже важнее, чем дисциплина. Сейчас ничего не может быть важнее для нас, чем знать то, что ты считаешь важным. Ты, и капитан, и Зорилла, и Калужница, и все остальные. — Он все равно ничего не сказал, и она добавила: — Ты хочешь, чтобы мы потерпели поражение, лишь бы тебе не было стыдно, Бизон? Но так и будет, если мы не будем делиться опасениями и информацией: мы подведем богов и умрем. Все мы, скорее всего. И, безусловно, я, потому что я буду сражаться до тех пор, пока меня не убьют. Ну, что это?

— Пожары, — выпалил он. — Пожар хуже грабежа, намного хуже. С этим ветром они сожгут весь город, если мы их не остановим. И… и…

— И что? — майтера Мята закусила нижнюю губу. — И не погасим пожары, которые, конечно, уже бушуют по всему городу. Ты прав, Бизон. Как всегда. — Она посмотрела на дверь. — Ворсянка? Ты все еще там? Войди, пожалуйста. Ты мне нужна.

— Да, майтера.

— Мы говорим друг другу, что должны отдохнуть, Ворсянка. Похоже, это вроде как традиция этой ночи. И ты не исключение. Ведь ты была больна всего несколько дней назад. Разве патера Шелк не принес тебе Мир Паса?

Ворсянка — худая и бледная тринадцатилетняя девочка, с тонкими чертами лица и блестящими черными волосами — мрачно кивнула:

— В сфингсдень, майтера, и я сразу почувствовала себя лучше.

— Это было в сфингсдень, сейчас у нас гиераксдень. — Майтера Мята посмотрела на голубые фарфоровые часы, стоявшие на буфете. — Через несколько часов фелксдень. Тем не менее, меньше недели назад ты была на грани смерти и сегодня ночью выполняла мои поручения, хотя должна была быть в кровати.