Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.

Не от страха. Не от боли. Не от отчаяния. От безграничного облегчения. От счастья.

Никогда прежде она не испытывала такой радости. Никогда прежде так горько не плакала.

Оливия отшвырнула оружие в темноту, сорвала с себя ненавистную куртку психопата и, спотыкаясь, бросилась к минивэну.

Вдруг разрозненные обрывки сложились в цельную картину. Не до конца ясную, но, без сомнения, одну из самых прекрасных в ее жизни.

У ее мужа было много недостатков, но одного у него было не отнять: он не был плохим отцом. Он бы никогда не оставил Альму одну в Берлине. Никогда не заставил бы ее в таком состоянии карабкаться по тропе к дому «Лесная тропинка» — и уж точно не бросил бы ее дрожать в холодной машине.

Поэтому он уложил ее в багажник минивэна.

Туда, где она могла спокойно и в тепле уснуть. Благодаря автономному отопителю.

И потому меня не застрелили здесь, в лесу.

Потому что никакого стрелка не было.

Пуля не прилетела снаружи — удар пришелся изнутри, по стеклу. От Альмы, которая, спрятавшись, все слышала и отчаянно пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь маме.

И тогда ей в голову пришла спасительная мысль: использовать острый край куба как аварийный молоток. Стекло разлетелось на тысячи осколков — а потом куб выпал из ее рук и выскользнул наружу.

Оливия шагнула назад, действительно подвернула ногу — но боль не имела значения. Она торопливо распахнула багажник и заключила дочь в объятия. Альма укрылась ее курткой, а дорожную сумку подложила под голову вместо подушки. Слава богу, в этот раз она не забыла куб дома — где бы теперь ни было это «дома».

В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.

Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.

Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.

Глава 74

Две недели спустя

В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.

Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.

Юлиан поначалу решил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.

— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.

— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.