Изощренная жестокость.

Как просто.

Как умно.

— Капюшон на голову, иначе словите пулю! — бросил он, выталкивая ее наружу. То же самое, очевидно, относилось и к попытке бегства. И пусть полицейскому, наверное, было бы приятнее, чтобы она умерла от чужой руки, Оливия не сомневалась: если потребуется, он без колебаний пустит в ход свой пистолет.

Снег предательски хрустел под ее ботинками.

Она медленно прошла несколько метров в ту сторону, откуда они приехали. Под снегом скрывались коварные корни — идти было все равно что по брусчатке; приходилось ступать с предельной осторожностью, чтобы не подвернуть ногу.

Хотя какая теперь разница?

Оливия огляделась. С ветки сорвалась черная птица, когда она прошла под деревом. Больше — ничего. Лишь ее собственное тяжелое, прерывистое дыхание — единственное свидетельство жизни в этом застывшем мире.

— Здесь никого! — крикнула она.

Она обернулась и не могла понять, где страшнее: здесь, в ледяном лесу, где, казалось, затаилась невидимая смерть… или там, в остывающем салоне, где сидело зло, обретшее человеческий облик.

— Возвращайтесь! — донесся голос Штрахница.

Она уже разворачивалась, когда краем глаза уловила на земле слабое мерцание. Сперва ей показалось, что судьба решила напоследок над ней посмеяться, подсунув в колею монетку на счастье. Но через мгновение стало ясно: она, должно быть, окончательно сошла с ума.

Другого объяснения просто не существовало.

— Назад! — рявкнул Штрахниц и распахнул пассажирскую дверь.

Оливия наклонилась, присела на корточки — и увидела свою семью. Юлиана. Альму. Себя.

— Я повторять не буду! — взревел он. — Сейчас же сюда, или я выстрелю!

— Вы обязаны это увидеть! — ответила она голосом, который даже ей самой показался чужим: ошеломленным, растерянным, испуганным — и отчего-то одновременно насмешливым.

Она не могла найти ни одного рационального объяснения тому, как предмет, который она только что подняла с дороги, оказался здесь. И все же он лежал у нее на ладони — тяжелый, как свинец.

— Что это у вас? — спросил Штрахниц и, не опуская пистолета, подошел ближе.

Оливия показала. Плексигласовый куб — тот самый, что должен был стоять на тумбочке у Альмы в их доме. С пошловатым, но милым 3D-голографическим снимком: они втроем, маленькая счастливая семья, навеки застывшая, словно в янтаре. Тяжелый, остроугольный, размером с кубик Рубика, — теперь перепачканный снегом и грязью. Когда-то он пугал ее своим весом и острыми гранями в руках Альмы.

Она показала куб Штрахницу иначе.

Рывком выпрямилась, до предела развернула корпус — и одним яростным, выверенным движением вогнала острый угол «черепокола» ему в висок. Раз. Два. Еще. И еще. Пока окровавленный куб не выскользнул из ее руки рядом с безжизненным телом психопата.

В каждой жертве дремлет палач, обожгло ее сознание. И она закричала, выплескивая наружу всю боль, всю ярость — и все отчаяние от осознания того, что совершила нечто необратимое. Сколь бы оправданным ни был ее поступок.

Она поднялась, задыхаясь. Легкие горели, как после марафонского забега. Она видела Штрахница: его ноги подергивались в предсмертных судорогах, лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Видела пистолет, лежавший рядом, — и подняла его, хотя полицейский уже никогда не смог бы до него дотянуться.

И увидела, как за ее спиной шевельнулась тень.

Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.