«Современная легенда — Анонимный интернет-ненавистник — Альма»

Он снова взял в руки увеличенную распечатку, словно надеясь, что бумага сама даст ему ответ.

Почему тебя интересует этот дом?

С каких это пор городские легенды стали твоим личным делом?

Что ещё ты скрываешь — и о чём мне следовало знать?

Возвращаясь в гостиную, он крутил эти вопросы в голове, как растерянный водитель, застрявший на кольцевой развязке и не способный найти нужный съезд.

Он положил скоросшиватель обратно на живот Оливии, стараясь двигаться как можно мягче. Во сне она что-то неразборчиво пробормотала. Поставив ноутбук рядом с диваном, Юлиан, должно быть, в десятый раз спросил себя, не упустил ли он какую-то деталь. Ту самую, что выдаст его — и его план. Но он по-прежнему не понимал, во что ввязалась его жена, и не видел ни единого намёка на то, что его разоблачили — и что Оливия уже вышла на его след.

Глава 17

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

В одном из кухонных шкафов обнаружилась ваза для амариллиса, и Валентина водрузила её на подоконник, потеснив рождественскую звезду. В «мусорном» ящике у мойки нашлось всё на свете: зубочистки, шариковые ручки, стопка рекламных листков служб доставки, резинка для денег и даже одноразовые палочки для суши — но только не скотч. Тогда она вспомнила о прозрачных пластырях от мозолей в косметичке. Ими и прилепила еловые ветки и кисти рябины прямо к оконному стеклу.

Вышло некрасиво, зато необычно.

Адвентский венок лёг на журнальный столик.

Спичками из щитка с предохранителями она зажгла три свечи из четырёх — и в тот же миг её захлестнула волна тёплой, щемящей ностальгии. Скрежет серной головки о тёрку, короткое шипение пламени — этот звук швырнул её в прошлое, в то время, когда жизнь ещё была лёгкой и беззаботной. Едкий, металлический привкус дыма, сменившийся древесно-серным ароматом, воскресил в памяти маму и папу, адвентские выходные, когда они вместе пели песни, мастерили поделки из каштанов и пекли печенье.

Это было до того, как мама заболела. До того, как темнота стала её лучшей подругой.

Магдалена Рогалль. Её милая, тихая мама, улыбавшаяся даже сквозь боль и мучительно чувствительная к свету. Сначала Магду раздражал лишь утренний свет, потом — мерцание телевизора, экран телефона. Никто так и не смог понять природу её светобоязни, и ни одно лечение не приносило облегчения — болезнь нельзя было ни остановить, ни хотя бы замедлить.

В конце концов мама лежала в абсолютно тёмной спальне, окна которой были задрапированы плотными шторами-плиссе, не пропускавшими ни единого луча.

В те дни Валентине отчаянно хотелось рыдать — стоило ей войти в спальню, пропитавшуюся запахом пота и болезни, и услышать, как мама, когда-то признанный фотограф-натуралист, стонет в полумраке, пытаясь разглядеть любимую дочь хотя бы краешком глаза. Но Валентина держалась. Она не смела показывать свою тоску. Садилась на край кровати и начинала рассказывать. О подсолнухах в саду. О бабочках, которых воздух носил, словно лёгкие пёрышки, поцелованные солнцем. О летнем дожде, чьи капли раскладывали свет на радужные спектры. Через тринадцать лет после её рождения они поменялись ролями: дочь стала для матери глазами и голосом. Только её рассказы были не о феях, великанах и говорящих кротах, а о том, что когда-то делало жизнь фотографа особенной: о солнце, отражавшемся в лесном озере, о свете, просеянном сквозь листву деревьев, о золотистом мерцании свечи, трепещущей на зимнем сквозняке.

Валентина могла бы жить так вечно, подчиняясь надёжной, предсказуемой схеме: после школы отпирать дверь, разогревать приготовленный отцом обед и нести его маме.

Но однажды она вернулась из школьной поездки и нашла мамину кровать пустой.