Но однажды она вернулась из школьной поездки и нашла мамину кровать пустой.

— Она вчера тихо уснула, — сказал отец.

Валентина услышала. Поняла. Но принять не смогла.

С маминой смертью что-то умерло и в ней самой. Валентина возвела вокруг себя панцирь, как улитка — домик, в котором прячутся от мира. Она перестала говорить, никому не рассказывая об океане горя, бушевавшем внутри, и начала причинять себе боль. Порезы на коже стали клапанами, через которые стравливалось невыносимое напряжение. Но вместе с ним приходило новое, куда более страшное страдание. Отец оказался к этому не готов. А его новая подруга, появившаяся непозволительно рано, лишь убеждала его, что Валентине будет лучше в интернате — тем более что ему теперь придётся больше ездить по работе. К тому времени отец уже возглавлял отдел продаж в фирме автокомплектующих и мотался между заводами в Германии, Китае и Юго-Восточной Азии, так что мог позволить себе дорогой интернат «Замок Лоббесхорн». Именно папина подруга и посоветовала это заведение, считавшееся «первым адресом» для умных, но трудных детей.

«Можно я не уеду? Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня с собой?» — мысленно умоляла она отца тысячу раз. Умоляла во сне. А в реальности молча брала лезвие и смотрела, как кровь стекает по предплечьям.

В день расставания, у самых ворот интерната, отец так и не решился взглянуть ей в глаза. Он оставил её со словами:

— Иначе нельзя. Поверь мне. Это для твоего же блага.

Для моего блага?

Валентина несколько раз моргнула, сжимая пальцами затылок — шея каменела всякий раз, когда её затягивало в воронку мрачных мыслей.

Ну да, папа. Если пытки, по-твоему, пошли мне на пользу…

Она надавила сильнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она и не заметила, как засмотрелась на пламя одной из адвентских свечей: воск уже начал оплывать. Валентина резко отвела взгляд, зная — ещё мгновение, и паническая атака накроет её с головой.

Всё вернётся.

Сначала интернат.

Потом Стелла.

Двадцать четыре двери.

И страх, росший с каждым декабрьским днём. С каждой новой дверью, которую им приходилось открывать. С каждой новой жестокостью, что пряталась за ней.

Вырвите клок волос. Проглотите осколок стекла. Убейте кролика.

Проклятое прошлое.

С Рождеством у неё были связаны самые прекрасные и одновременно самые чудовищные воспоминания. И не было способа воскресить светлые, не разбудив при этом дьявольские.

Она поспешила на кухню. Почти все её покупки были уже использованы. Кроме чёрной свечи, украшать окно было больше нечем. Валентина была уверена, что снаружи её дом выглядит беднее, чем большинство домов в деревне. Но какая разница? Она не собиралась выигрывать конкурс красоты.

Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.

Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.

Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».

Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».

— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.

Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи.