Знай они, что это последняя пытка, по крайней мере на время, Оле и Валентина, возможно, отказались бы. Но они думали, что будет ещё одна дверь. А вчерашняя порция воды была до смешного жалкой. Ещё двадцать четыре часа жажды они бы не вынесли. Тогда уж — лучше сразу петля.

Оле после короткого спора пожертвовал собой. Как и всегда — чтобы защитить ту, которую любил.

Это он надел петлю на шею. А она начала считать. Сто восемьдесят секунд. Только через три минуты ей разрешили снять его и вернуть к жизни. К счастью, у неё получилось — но Оле уже никогда не стал прежним. Она заставила его сердце снова биться, его лёгкие — снова дышать. Но искра, питавшая в нём радость, угасла навсегда. Оле было семнадцать, когда он перестал смеяться.

— Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — повторила директриса на заднем сиденье рядом с Валентиной. Говорила она, как всегда, тихо — на этот раз, вероятно, ещё и потому, что опасалась ушей таксиста.

— Почему мы с Оле должны были мучить друг друга?

— А, это… — беззаботно бросила Стелла, будто Валентина спросила, почему по пятницам в столовой подают рыбу. Она ничего не отрицала — напротив, подтвердила пытки, добавив:

— Разве я не объяснила вам это в первый же день, у себя в кабинете?

Стелла положила руку на туго округлившийся живот Валентины. Даже раскалённый утюг не причинил бы большего дискомфорта.

— Я нашла коробку с лекарством. Таблетку «после».

«После нашей ночи любви в спортзале».

Господи, это было всего несколько месяцев назад, а казалось, прошла половина жизни. Тогда им с Оле едва исполнилось шестнадцать. Теперь они были похожи на сломленную старую пару.

— Да, но «после» ведь не сработало, — сказала Валентина. Из правого глаза скатилась слеза.

— К счастью. Если бы вам удалось убить ребёнка, ваше покаяние было бы куда страшнее.

«Ещё страшнее?»

Валентина сомневалась, что это возможно — разве что один из них или даже оба должны были бы погибнуть.

«Или мы все трое».

Она оттолкнула руку Стеллы от живота. С седьмого месяца скрывать беременность не удавалось даже за самыми широкими платьями; с тех пор это стало главной школьной темой. Но, похоже, до её отца слухи так и не дошли. Да и как? Они общались только по телефону — после повышения он почти не бывал дома и постоянно мотался по командировкам.

Валентина погладила живот круговыми движениями, цепляясь за это успокаивающее чувство. В первые недели «календаря покаяния» она проклинала ребёнка, которого носила. Но потом поняла: это крошечное существо виновато меньше всех в том ужасе, который ей пришлось пережить. Виновата была только Стелла — в своём безумии, не имеющем, впрочем, ничего общего с религией. Наоборот, её теории и поступки были кощунственной пощёчиной всем верующим. И как только Валентина это осознала, в ней вырос новый страх — что ежедневные мучения могут навредить нерождённому. Поэтому, когда только было возможно, Оле брал на себя большую часть заданий.

— Где мы? — Валентина посмотрела в окно. Узкая улочка в городке покрупнее, примерно в двадцати пяти минутах езды от Лоббесхорна.

Солнце било в боковое стекло, слепя глаза. Валентина потела — не только из-за жары, но и из-за своего состояния. В последние дни её выбивало из сил даже простое завязывание шнурков.

Вдруг водитель, который какое-то время напряжённо выискивал номера домов, остановился.

Стелла протянула вперёд купюру в сто евро, получила сдачу, квитанцию и вышла.

— Прелестно, — сказала она и потянулась, сцепив руки за головой, будто после многочасовой поездки.