|
Он пребывал в Эльзасе с сентября, но о нем уже говорили, что он исцеляет все болезни. Так как денег за лечение он не брал, а, напротив, раздавал милостыню, он привлекал к себе толпы, хотя и не всех вылечивал. Полиция следила за ним весьма плотно, и оттого он вел себя нарочито вызывающе. Говорили, что он араб, однако акцент его был скорее итальянский или пьемонтский. Потом я узнала, что он из Неаполя. В то время, чтобы произвести впечатление на публику, надо было совершать чудачества. Он спал только в кресле и ел только сыр.
Он не был красив, однако я никогда не видела столь примечательной физиономии. У него был глубокий, почти сверхъестественной глубины взгляд; я бы не смогла описать выражение его глаз: это были пламя и лед одновременно, он притягивал и отталкивал, внушал страх и непреодолимое любопытство. Были написаны два его портрета, разных, но весьма схожих с оригиналом… а вместе с тем оба похожи и одновременно ужасно не похожи. Он носил на рубашке и на пальцах огромные бриллианты восхитительной воды; если это не стразы, то это поистине королевские камни. Он уверял, что сам их создал. От таких заявлений издалека несло шарлатаном. Кардинал вышел ему навстречу и повел его к нам, но я быстро села, давая понять, что не хочу иметь с ним дела. Однако вскоре мне все же пришлось иметь с ним дело, и сегодня я скажу, что я не раскаиваюсь, так как всегда меня интересовало необыкновенное. Вскоре с помощью кардинала завязалась общая беседа. Калиостро постоянно смотрел на меня, и муж сделал знак, что пора уходить. Я знака не видела, но видела, как Калиостро буравит меня взглядом. Неожиданно Калиостро прервал Рогана и, уставившись на меня, произнес: “Сударыня, у вас нет матери, вы почти не знали ее и у вас есть дочь. Она ваша единственная дочь, ибо у вас больше не будет детей”. Я озиралась по сторонам, желая понять, как может Калиостро с такой бесцеремонностью вести себя в присутствии кардинала. “Отвечайте, сударыня”, — произнес кардинал. “Сударь, мадам говорит только с теми, кто ей ровня”, — ответил за меня муж. Повернувшись к мужу, Роган произнес: “К господину Калиостро нельзя относиться как к обычному человеку, ибо он ученый. Так что позвольте мадам ответить. — И, переведя взгляд на меня, попросил: — Умоляю, ответьте ему. Ведь он прав?” “Во всем, что касается прошлого”, — отвечала я. “И во всем, что касается будущего, я тоже никогда не ошибаюсь”, — зычным голосом сообщил Калиостро»<sup>16</sup>. Баронесса Оберкирх находила в Калиостро нечто демоническое, завораживающее душу и подавляющее ум, а потому несколько раз предостерегала Рогана от излишнего увлечения магистром. В ответ Роган показал ей огромный бриллиант с гербом Роганов, который он носил на мизинце, и сказал, что бриллиант сей сотворен Калиостро из ничего, равно как и 5 или 6 тысяч ливров. Окружение Рогана быстро разделилось на поклонников Калиостро и его противников. К первым примкнул исполняющий обязанности интенданта барон де Планта, ко вторым — аббат Жоржель, бывший секретарь посольства в Вене и доверенное лицо Рогана. Жоржель негодовал за спиной кардинала: «Не знаю, какое чудовище, враг счастья добрых друзей, изрыгнуло в наши края эмпирика-энтузиаста, который захватил своих прозелитов и прочно их удерживал». В своих мемуарах Жоржель писал: «Его религиозные воззрения на Высшее Существо, на природу и на долг человека подогревали экзальтированные умы. Он учил, что вера, самая достойная Бога, это вера библейских патриархов: Адама, Еноха, Ноя, Авраама, Исаака и Иакова; только они знали путь к Богу, а он постоянно с ними общался. Только следуя за патриархами и им самим можно прийти к истине. Еще он уверял, что общался с ангелом света и ангелом тьмы. Исповедовал принцип: “Не делай другому того, что ты не хотел, чтобы сделали тебе”. Откуда этот человек — неизвестно: его выгнали из Санкт-Петербурга, Варшавы и Вены. |
