— Куда⁈

— Нормально…

— Иди по проходу! Вокруг мины!

После этого он повел меня крепко держа за поясной ремень, буквально управляя мной как какой-то лошадью. Я не сопротивлялся, сил на это не было. Проход казался бесконечным, хотя, наверное, был не длиннее нескольких сотен метров. Где-то слева лежала сгоревшая бронемашина, справа торчал из земли погнутый знак с черепом. В темноте едва виднелись проволочные растяжки, пустые банки и обрывки лент, которыми когда-то обозначали безопасный коридор. Потом впереди вспыхнула красная сигнальная ракета.

Все мгновенно упали. Кубинцы развернули оружие, Вальдес что-то прошипел, пулемётчик, по-моему, те самые, что оставались нас прикрывать, ощетинились стволами в разные стороны. Мы лежали между минами, не имея возможности ни развернуться, ни отступить.

Стрельбы не последовало, через несколько секунд ракета погасла. Паулу снова поднялся и повёл нас дальше.

Когда минное поле закончилось, я не почувствовал облегчения. Просто заметил, что вокруг появились окопы, перекрытые щели и мешки с землёй. Кто-то говорил по-португальски. Потом услышал русскую речь.

— Свои, — сказал Игорь. — Всё, Серый. Дошли.

Я хотел спросить, где именно мы находимся, но не смог разлепить пересохшие и слипшиеся губы. Навстречу выбежали ангольские солдаты. За ними появились кубинцы в обычной полевой форме, затем какой-то смутно знакомый советский советник. Он что-то кричал, показывал на носилки и требовал врача.

Меня наконец уложили. Кто-то пытался снять с меня рюкзак, но я снова вцепился в лямку.

— Документы…

— Здесь свои.

— В штаб…

— Передадим.

— Игорю…

Быков наклонился надо мной.

— Я заберу. Лично отдам куда надо. Всё будет на месте.

— Дипломат…

— Тоже.

— Не потеряй.

— Не потеряю.

Только после этого я разжал пальцы. Кажется, меня положили на броню или в кузов машины. Помню металлический гул под спиной, свет фар, деревья, которые проносились над головой. Потом рядом появился человек в белом халате, хотя откуда в окопах взялся белый халат, я так и не понял. Он говорил на испанском, но рядом с ним кто-то переводил всё на русский.

Он спросил моё имя. Я ответил. Потом спросил, где болит. Я сказал, что нигде. Он потрогал лоб и выругался. Дальше я выключился.

В госпитале я приходил в себя урывками. Первый раз очнулся от холода. Меня трясло так, что дрожала кровать. Панцирная сетка подо мной ходила ходуном и противно скрипела. Сверху на меня было навалено несколько одеял, но согреться не получалось. Рядом стояла стойка с капельницами, в руке торчала игла, плечо было туго перебинтовано. Надо мной склонились двое врачей. Один говорил по-русски, второй, очень смуглый, отвечал с сильным акцентом.

— Температура сорок один и две.

— Малярию подтвердили?

— По клинике почти наверняка. Анализ взяли, результат скоро будет готов. Плюс рана, кровопотеря, обезвоживание и полное истощение.

— Сколько он шёл после ранения?

— Никто толком не знает. Не меньше суток, возможно больше.

— Организм просто выжат. У него резервов не осталось.

Я хотел сказать, что всё слышу, но вместо слов вырвался хрип. Кто-то заметил, что я пришёл в себя, посветил фонариком в глаза, от чего моя голова буквально взорвалась болью, и спросил:

— Имя своё помнишь?

— Сергей.

— Где находишься?

Я задумался. Перед глазами до сих пор стояло болото.

— У Ломбы.

— Уже нет лейтенант. Ты в госпитале.

Потом снова темнота. В следующий раз я очнулся от жара. Казалось, что матрас подо мной медленно нагревают на раскаленных углях.