Кондяк молча кивнул головой, сидел неподвижно, как каменная баба, пока не вошла Любава. Она принесла еду и бронзовую чашу с напитком. Кондяк разгоревшимся взглядов следил за ее ловкими движениями. Стройная, высокая, на шее медная гривна, грудь прикрыта круглыми бляшками, прозрачные шаровары не скрывают, а подчеркивают красоту крепких ног. С нежностью смотрят на хакана светлые, непеченежские глаза. Она почувствовала, что за нею наблюдают, и еще больше, вытягивалась на носках. Кондяк отвечал невпопад, на все соглашался, а хакан беззвучно смеялся, показывая кривые зубы.

– Я подарю тебе эту русскую девушку, ты научишь ее срамным песням, – дыхнул он в самое ухо и, взяв саблю, поранил себе большой палец левой руки.

Долго не показывалась кровь, словно ее никогда и не было в теле. Кондяк прильнул к пальцу губами, высасывая жидкую кровь своего повелителя. Поклявшись в верности, отпили из чаши удивительного напитка, секрет приготовления которого мало кто знал. Понемногу их разобрало. Они почувствовали, как одеревенели челюсти и нельзя было сказать ни одного слова. Кондяк рассмеялся и хакан рассмеялся. Хлебнули еще живительной влаги, взглянули друг на друга. У военачальника распушились усы, кисточка плясала перед носом, лицо хакана стало красным – обожженная глина. Он осушил чашу до дна и, словно по какому волшебству, перенесся вдруг в иной мир. Небо было желтое, земля пестрая, узорная, заросла странной сухой травой всех цветов.

«На собственном ковре заблудишься, когда шайтан овладеет душой», – подумал Курей.

Откуда то издалека доносились бессвязные слова Кондяка, он искал хакана, нашел его рукой. Они стояли маленькие, а перед ними застыли огромные глиняные всадники, без слов, без мыслей. Лошади готовились к маху…

Взявшись за руки, хакан и Кондяк осматривали конницу. Как она сильна! Толстые ноги, большие головы, мясистые бока и отвислые зады! Если она ринется на проклятый город, она его раздавит, растопчет его каменную грудь, повалит башни; железные створы ворот хрустнут под их копытами, как крылья жука.

– Ав в в а! – в восторге завопил Кондяк. – Пришел конец упрямцам! Закачаются их головы на копьях победителей! Ав в в а! Вперед, летучие люди!

Он размахивал саблей над самой головой повелителя, а тот скалил зубы от охватившего его блаженства.

– Сказал хакан, степной сокол, – покоритесь! И покорились многие народы, принесли дань и привели жен! Сказал руссам – сдавайтесь!.. Нет?.. Вперед, глиняная конница, ав в в а! Ты видишь, достойнейший Кондяк, мы бьем, мы топчем непобедимых… – забрызгал слюной Курей, ползая на карачках. – Мы возьмем их! На приступ, достойнейший сын моего брата! На последний приступ!

– Ав в в а! – орал в исступлении Кондяк, коса его расплелась. – Хватайте, наездники, лестницы, веревки, засыпайте руссов калеными стрелами, поджигайте избы! Мечите копья, тяжелые, как ломы, обрушьтесь небесным градом! Нас много, нас тысячи! Мы – черные мухи, мы – саранча! Торопитесь!

Но потерявшим рассудок вдруг представилась огромная каменная грудь Самваты. Они не ожидали, что крепость возрастет соответственно полчищу. Величественная, грозная, она по прежнему была неприступна. Печенеги остановились, подняв бесполезные сабли; с головы Кондяка свалилась кожаная шапка с кисточкой.

«Неужто духи пришли на помощь руссам? – подумал Курей. – Нет, это не духи, это несгибаемый дух, поселившийся в их груди, сделал Самвату неприступной…»

Кондяк оглянулся на конницу, она уже не двигалась – застыла в испуге. В мозгу начинало проясняться. Наездники превращались в безобразные обрубки; осели и покривились в разные стороны лошади, сплющились повозки, нелепой катышкой сидел безголовый хаканов сын. Голова его на полу бессмысленно улыбалась.

– Проклятье старому Курею! – закричал отчаявшийся военачальник, силясь разорвать полу кольчуги.