– Всему виной бессовестный кесарь Фока, это он натравил кочевников, узнав, что Святослав надолго обосновался в Переяславце… Испугался соседства сильных…

Воевода остановился перед Будимиром, подумал минуту, спросил:

– Много, говоришь, умирают?

Тот кивнул головой, глаза его слипались, гудели конечности и пощипывала рана, к счастью, оказавшаяся неопасной; не хотелось ни о чем думать, а крепко крепко заснуть в этой уютной хижине, где тянутся и скользят по стенам покойные тени, где в открытое окно полыхает звездный Словутич и чуть припахивает вяленой рыбой.

– Надо вызволить киевлян. Воев у меня уж больно мало. И то сколько рыскал с наказом Блуда по всей северянской земле, чтобы собрать их. Нет бойцов на Руси– все с князем ушли.

Претич опустился на заскрипевшую под ним скамью, притих. Черные блестящие глаза его уперлись в сухую чехонь, прибитую к стене ржавым гвоздем, бессильно свесились руки – теперь он уже не напоминал шального медведя. Он думал о своих детях, оставленных в Чернигове, и мысленно переносился на ту сторону Днепра – в Киев, где каждую минуту могла решиться судьба народа. Но что делать – воевода не знал.

– Рыбки бы завтра наловить да ухой угостить бояр именитых, – думал вслух хозяин, отгоняя звеневшего над ухом комара. – Вот ведь – какой махонький, а трубит во всю избу…

– А? Что ты сказал? – очнулся воевода, скосил глаза, словно два светлых месяца сверкнули из темноты.

– Комар, говорю, тьфу… и не видать самого, а вот, слышишь, трубит то как зычно.

Воевода вскочил, потопал к окну.

– Гей! Вяченько! – загремел начальнический голос. – Вячко, ершовый парус!

Через минуту у окна появился Вячко, мокрый, измазанный грязью верзила, старавшийся держаться в тени. Воевода через окно потряс его за плечи, порывисто притянул к себе, что то горячо зашептал на ухо. Рот Вячки растянулся в улыбке.

– Понял, ершовый парус?

– Как не понять…

– Ну и рожа у тебя, братец, вроде каблуками истоптана! Что приключилось то?

– Мы омыться пошли к реке… и вот – на сома наткнулись под корягой в заводи, – виновато оправдывался верзила.

– Так это сом затащил тебя под корягу? Шельмец он. Ну ладно, ступай… Постель готова?

– Я, боярин, бросил на сено овчину…

– Вот, ершовый парус! Никакого почтения. Овчину бросил! Ну, беги, а не то получишь у меня по шее. Да не забудь: спозаранок…

Повеселевший Претич откинулся от окна, улыбнулся перевозчику, удивленно уставившемуся на него, подмигнул огоньку в плошке.

– Мал, говоришь, комар, а трубит громко? – рассмеялся воевода. – Вот то то и оно…

– Да что тебя укусило? Эк, разошелся!

– Ничего… теперь спать, баиньки! – Взявшись за щеколду, Претич приостановился, сказал, не оборачиваясь: – Вот только придут ли к утру ладьи из Любеча?

Сквозь легкий полусон Будимир слышал, как зашуршали по траве его тяжелые шаги, потом они смолкли, и наступила тишина. Погас огонек, стало полутемно. Тени слились в одну мягкую, разбавленную серебристым лучом. Призывно кричала лягушка. Там, над серединой Днепра, сазаном вскинулся месяц и застыл в теплом паре и звездах брызг.

– Вставай, будет тебе лягаться!

Мальчик открыл глаза, долго не мог сообразить, где он, потом вспомнил и потянулся. Не хотелось ему расставаться со сладкими грезами. Хозяин, нагнувшись, выбирал из влажной корзины живую извивавшуюся кольцами рыбу. На столе лежала горбушка хлеба и золотистая головка лука.

– Слезай, что ли, подкрепись, скоро начнется… Ночью ладей пришло видимо невидимо, – сообщил перевозчик, пока Будимир умывался.