Короткие волны

Когда-то все самое важное происходило на кухне с потрескивающим приемником в углу.

Вот это потрескивание было приметой времени. Потрескивание и голоса, которые сквозь него пробивались. «Их» глушилки работали хорошо, но и мы обладали терпением и сноровкой.

Приемник переносился из угла в угол – в поисках свободного от «их» влияния пространства. Кроме того, уследить за всеми «они» не успевали. Мы прыгали с волны на волну, мы путали следы, и если «Голос Америки» утопал в космическом скрежете и вое, то «Немецкая волна» звучала на удивление чисто.

Там, в приемнике моего детства, происходила своя, не похожая ни на что жизнь.

Там были другие голоса, интонации – так непохожие на голоса, допустим, соседей или учителей школы.

Там был другой фон. Их паузы заполнены были… другим воздухом, что ли.

Мне повезло. Мне перепало этого воздуха. Я дышала им дома, на кухне или в кабинете – о, сколько нерешенных задачек по геометрии или физике оставалось там, за стеной…

Главное было – голоса. Позывные из другого мира. Это было настоящее.

– Ты там лишнего не болтай, – уж будьте уверены: я точно знала – что, кому, когда…

О, как мы молчали! Как мы молчали когда-то – глядя в глаза чужим, мы овладели искусством виртуозного молчания.

Дети с легкостью усваивают правила игры. Можно сказать, они играют на равных со взрослыми. Как я молчала «через стол»! Мое молчание было красноречивей любых действий.

Если долго не отводить взгляд, враг потеряется, он просто провалится, не выдержав энергии неприятия.

Дай чужому выговориться – пусть, обманутый молчанием, он скажет все и даже больше. Пускай, захваченный врасплох, он станет простодушно-болтлив. Нам и не нужно было говорить – достаточно было короткого взгляда, предупреждающего об опасности.

Наверное, оттуда, из сумрачных времен коротковолновых приемников, осталось это дьявольское наитие. Я четко знала, что из десятерых сидящих за столом один – непременно чужой.

Я знала их в лицо, да что там… После чужих мы долго проветривали квартиру. Казалось, их пребывание оставляло липкие следы. Да что же это, – стонала мама, распахивая балконную дверь. Гнусная субстанция цеплялась за выступы и углы. Она не желала покидать обжитое пространство.

* * *

Сегодня правила игры изменились. Эзопов язык со всеми его фантастическими возможностями канул в Лету. В прошлом осталось виртуозное искусство недомолвок.

В доме моем не бывает чужих. Не нужно оттачивать клинок, «смотреть через стол», задерживая дыхание. Топчан, застеленный ковром, полки, книги, магнитофонные ленты – все давно в прошлом.

Где-то там шипит и воет приемник, стрекочет пишущая машинка. Кухня пахнет едой, кабинет – книжной пылью. Но где-то там, на волнах моего детства, еще слышны голоса.

Телефон

И потом, знаешь ли, телефонов не было.

То есть они были, конечно же, – у других, на каких-то более благополучных этажах, – и бог ты мой, каким же чудом и благом казались повисшие в изнеможении трубки, – телефона ждали как Мессии. «Вот проведут телефон», – мечтательно произносили они, воображая феерически доступную легкость соединения, контакта.

У них было все, ну или почти все. Допустим, начало жизни – по странному совпадению проистекающее вровень с чьим-то закатом.

Закат прекрасно просматривался с чужих балконов – с нашего наблюдалась веселая и беспорядочная кутерьма, затрапезная изнанка улицы: бархатные чернобривцы вперемежку с полыхающими подсолнухами, сверкающие спицы новехоньких велосипедов – еще одна мечта, так и оставшаяся мечтой, впрочем, – вышагивающие вдоль клумб девицы в мини, на десятисантиметровой платформе (когда-нибудь, когда-нибудь), молчаливое пока еще осуждение в подштопанных губах поколения уходящего.