– Кто ты такая, чтобы вмешиваться в наши дела, metiche ! – выпаливает Зойла.

При этих ее словах кто то аплодирует, а кто то улюлюкает. Некоторые встают на сторону Мамы, другие – Папы. Кто то на стороне Бабули. Кто то стоит с разинутым ртом, словно мы участники величайшего в мире шоу.

– ¡Atrevida!  Ты поднялась в обществе, выйдя замуж за моего сына, за Рейеса, и не думай, что я не понимаю этого. А теперь вот смеешь так со мной разговаривать. Мой сын мог бы сделать куда лучшую партию, а не жениться на женщине, не умеющей правильно говорить по испански. Говоришь, словно из деревни сбежала. И еще того хуже, ты черная, словно рабыня.

Бабуля выдает все это, не помня о том, что у Дядюшки Толстоморда такая же темная кожа, что и у Мамы. Может, поэтому она любит его меньше, чем Папу?

– ¡Vieja cabrona!  – шипит Мама.

Толпа ахает в susto , не веря своим ушам: «Вот это удар. И это она так о той, что старше ее!»

– Послушай, ты, исчадие ада, – продолжает Мама. – Ты с самого первого дня хотела разрушить наш брак! И знаешь, что? Мне наплевать, какие истории ты мне впариваешь, я не собираюсь идти у тебя на поводу, и знаешь почему? Да потому, что ты хочешь именно этого, я права? Так или иначе, нравится тебе это или нет, рано или поздно, но тебе придется привыкнуть к этому. Я жена Иносенсио и мать его детей, слышишь? Законная жена. И я Рейес! И ты ни черта с этим не поделаешь.

– ¡Aprovechada!  – парирует Бабуля. – Дрянь! Индейское отродье! Я не останусь здесь, не допущу, чтобы меня публично оскорбляли. Иносенсио, я требую, чтобы ты отвез нас домой. В Мехико! Немедленно!

– Иносенсио, если ты пустишь эту коровью лепешку в машину, то никогда больше не увидишь ни меня, ни детей. Сунь ее в автобус, приколов к платью бумажку с адресом, и покончим с этим.

– Что за чушь ты несешь? Мой сын никогда не посмеет посадить собственную мать на автобус, ты, маленькая cualquiera . Ты даже этого не понимаешь!

– А я не сяду в тобой в одну машину, даже если тебя привяжут к багажнику. Ненавижу тебя, ведьма!

– Тихо! Хватит! Заткнитесь обе! – приказывает Папа.

– Делай, что хочешь, мне все равно, – говорит Мама. – Но я уже сказала и повторять не буду: я никуда не поеду с этой vieja!

– А я с… ésa . Никогда, никогда, никогда! Даже по велению Господа, – говорит Бабуля. – Mijo, тебе придется выбирать… Она…

Бабуля тычет пальцем в дрожащую от ярости Маму.

– …или я.

Папа смотрит на свою мать. А затем на нашу Маму. Толпа вокруг смыкается. Папа возводит глаза к небу, словно ждет указания свыше. Звезды выбивают барабанную дробь.

И тогда Папа делает то, чего никогда в жизни не делал. Ни до того, ни после.

Часть вторая

Когда я была глиной

•

«Когда я была прахом земным…» Так мы начинаем истории, случившиеся во времена оны. До нашего появления на свет. Все приходят из праха и возвращаются в прах. Пепел к пеплу, прах к праху. Крест на нашем лбу в Пепельную среду напоминает об этой истине.

Долгое время я считала, что первый момент моего существования – это мой прыжок через веник. Помню дом. Помню льющийся в окно свет, сверкающие в воздухе пылинки, и кто то подметает пол веником. Кучка пыли на полу, и я прыгаю через нее. Ноги перепрыгивают через кучку пыли; это было началом мира.

Когда я была прахом земным, тогда и начинаются эти истории. До начала моего времени. Так я их слышала или не слышала. Так я их вообразила. А тогда я счастливо сверкала, и крутилась, и кувыркалась в воздухе.