Я растерянно уставился на телефон.

– Лёх, позвони. Там идентификацию надо пройти для подтверждения, я за тебя это не сделаю.

Я покорно набрал номер и под контролем Виктора прошел целый квест, доказывая, что жив и телефонным номером пользоваться намерен. Доступ к связи открыли только через пятнадцать минут. Увидев, что телефон заработал, Виктор собрался и ушел. А я листал переписки и с каждым новым сообщением ощущал, как нарастает ком у меня в горле.

Там, за бортом была жизнь. Мои друзья, коллеги разъехались по домам, встречались с родственниками. Они строили новую реальность, планировали будущее. А я – чем больше времени проведу в больнице, тем сильнее стану для всех просто прошлым. Воспоминанием. И виноват в этом только я. Ведь меня просили не делать глупостей! Но я не слушаюсь, да. И теперь кого винить в моем одиночестве?

Я долго не мог заставить себя открыть сообщения от Лео. Я просто не знал, как теперь с ней общаться. Меньше месяца назад я был успешным пилотом. У меня была профессия, будущее, здоровье. Я мог сложить к ее ногам все, что она только могла пожелать. Даже звезды. Просто ждал момента, когда нас выпустят в мир, чтобы оказаться у нее осознанным, а не вынужденным выбором. А что я могу предложить ей сейчас? Уютную больницу? Инвалида, едва освоившего самообслуживание? Лекарства по расписанию? И полное отсутствие каких бы то ни было перспектив… Я засмеялся, хотя, если честно, на смех это было мало похоже.

Еще долго я сидел с телефоном наперевес. И физически ощущал, как текут минуты, норовя сложиться в часы. Вечером, когда медицинский персонал разошелся, я наконец открыл сообщения от Лео. Каждое прочитанное слово отзывалось во мне физической болью, но я дочитал все до конца. Она писала каждый день, даже когда я был в коме. Рассказывала про Боровского. Про исследования. Про то, что у нее все получается не хуже, чем у меня. Про то, как их выпустили. Про Прованс. Про планы перебраться в Лондон, в институт Эванса. Она писала, что скучает по мне. Переживает за мое здоровье. Ждет моих ответов.

Я смотрел на свою неживую, упакованную в металл руку и задыхался от безысходности.

Утром Виктор нашел разлетевшийся на куски телефон под креслом в углу палаты.

– Выпал из рук, – соврал я и поспешно спросил: – Вить, а вы поняли, что со мной произошло?

– Пока есть только гипотеза, ребята будут ее еще проверять. Но подвела швабра. Возможно, с предметами нельзя осуществлять переходы, не знаю.

– Ясно.

«В моей смерти прошу винить швабру». Я невесело усмехнулся – как мне показалось, незаметно для Виктора. Но он уже слишком хорошо меня знал, и от промелькнувшего в его взгляде сочувствия хотелось завыть.

Вечером Виктор принес мне новый телефон и даже старательно перенес на него все данные с разбитой трубки. Вот только этот аппарат мне жег руку не меньше, чем предыдущий. Поняв, что деваться некуда, после ухода доброго доктора я написал Лео. Полторы строчки сообщения я сочинял несколько часов, добиваясь идеального, лишенного каких бы то ни было эмоций текста.

«Привет. У меня все хорошо. Вместе с Виктором занимаемся рукой, пока ни на что другое нет времени».

Почти мгновенно пришел ответ:

«Лёх, я очень за тебя волнуюсь. И скучаю».

«Со мной все будет хорошо. Удачи в пространственных исследованиях».

Я сунул телефон в тумбочку. И лежал без сна, без мыслей, мне кажется, даже без эмоций до самого рассвета.

В ближайшую неделю меня ждала сложная процедура ввода наноагентов в кость руки. Обычно это занимает пару часов. Сначала вводят наноматериал, а потом аппаратом, похожим на трубу МРТ, выставляют частицы на необходимые места по краям травмированной кости. Приживаются они быстро.