– Да, быстро распался «союз нерушимый», – сказал Петр Ильич Машкову, кивая на бахчу тюбетеек, торчащих над подголовниками кресел.

– А как же ему не распасться, если он – «республик свободных»?

– Но ведь его «сплотила навеки великая Русь»!

– Сама бы не распалась… – вздохнул Машков. – Представь, каково сейчас нашим в Душанбе? На них и раньше-то косились, а теперь и вовсе за кизяк считают. На работу не берут – коренные сами безработные. Квартиру если продать, так цены такие местные устанавливают, чтоб только на билет в один конец и хватило. Но мои знакомые говорят, что потихоньку до властей стало доходить: без русских им не подняться…

– Это ты о наших пограничниках? О Двести первой этой?

– Да там наши только командиры. Нет, я об их экономике. У меня раньше один мой коллега первым отделом руководил в их Академии наук. Так не поверишь, треть академиков вузов не кончала. Самородки, понимаешь. Вся наука только на эмэнэсах русских держалась. А теперь заводы ржавеют, хлопок весь погнил на корню. Некому работать. А распад уже и сюда добрался – они же готовы снова, как столетия назад, на племена рассыпаться. Так легче выживать при натуральном хозяйстве. Ты обрати внимание: в Москве садились вполне европейские господа в итальянских плащах и шляпах, а как расселись по местам, так сразу «тюбики» свои понадевали. Они у них вроде опознавательных знаков – все с разными узорами. Вон смотри! Это кулябцы. – Машков начал тыкать пальцем в головы, торчащие над спинками кресел. – А вот эти, пестрые, зеравшанские. А вон бадахшанцы – из местных сепаратистов, значит. Отдельно сидят. В общем, пошел наш «нерушимый» мелкими брызгами… А к чему это привело, сам увидишь…

Увидеть Козыреву пришлось немало интересного. Самолет начал снижаться перед посадкой, и белые прямоугольнички шиферных крыш пригородных домиков в обрамлении зелени вдруг стали обретать объем, отбрасывать тени и все стремительнее проноситься назад. Потом промелькнуло небольшое поле и красно-белые кубики радиолокационных станций на краю аэродрома. Самолет басовито заревел и слегка просел к земле, перед тем как резко топнуть по ней своими колесами и помчаться, притормаживая, по посадочной полосе. Петр Ильич мысленно перекрестился, радуясь благополучному приземлению, что делал всегда, и, глядя в круглое стекло иллюминатора, заляпанное отпечатками лбов каких-то любопытных своих предшественников, с удивлением заметил, что полоса эта довольно буйно поросла выгоревшей на солнце травой, которая пробивалась сквозь стыки шестигранных бетонных плит. Такого он, немало полетавший по миру на гастроли, в том числе и в так называемые развивающиеся страны, раньше нигде не видел.

Другим поводом для удивления стал воздух, ворвавшийся в раскрытую стюардессой дверь. Он был неожиданно теплым и очень живым после стерильного беззапашья самолетного нутра. Петр Ильич понимал, что на юге должно быть теплее даже зимой, но такой разницы между промозглым московским ветром, пропитанным парами авиационного керосина, который провожал их в полет, и волной почти жара, насыщенного запахами трав, каких-то далеких плодов и чуть-чуть навоза, он не ожидал.

Следующее потрясение было менее приятным: оказалось, что в местном аэропорту повыходили из строя все автобусы подвозки, и пассажирам пришлось пешком добираться до здания вокзала. Идти под уже низким, но все еще жарким солнцем в теплом кашемировом пальто почти километр было не очень приятно. В конце концов Козырев скинул пальто на руки одному из охранников и зашагал в расстегнутом пиджаке, пропитываясь ароматами поздней южной осени.