Майдан подошел к окну и закурил. Новый день вступил в свои права. «Вот она – новая жизнь! Только бы она не залетела! Какой же я идиот! Итак, подведем итоги: вчерашние полторы превратились в три – так бы каждый день, – но сегодня осталось всего пятьсот, – подытожил он. – Значит, „снова туда, где море огней“. Скорей бы открылось казино – надо отмаливать грех добродетели…»

Петр Ильич появился ближе к вечеру и, как всегда, начал обход с галереи, откуда все, что внизу и вверху было, как на ладони.

– Кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как страсть, и сладким, как любовь. – Козырев отхлебнул глоток. – И вы, молодой человек, по-моему разделяете эту мысль Талейрана. – Он «дал интеллигента», зная от доносителей, что это вызывает уважение у сотрудников, – работая под началом «быдляка», и сам начинаешь чувствовать себя быдлом.

– Честно говоря, варить кофе меня научила моя первая любовь… – Бармен был польщен.

– А меня первая любовь, к сожалению, ничему хорошему не научила… – схохмил в ответ хозяин. – Прошу прощения, не знаю вашего имени. – Козырев старался быть максимально любезным.

– Герман. Осокин. – Он быстро стал рыться под стойкой в поисках своей нагрудной пластиковой карточки. – Я ведь не переодевался, – в смущении оправдывался он. – Только смену сдать пришел, а Толик задерживается…

– К чему этот официоз, Гера. Прости, что я так запросто. Просто заработался, знаешь. Кого сам набирал, всех знаю. Но что-то приходится перекладывать на чужие плечи. Сейчас наверстываю. Осиротели ж мы без Игоря Андреевича-то. Без Телегина, а?! – Козырев пошел в разведку боем.

Еще поднимаясь по лестнице, он заметил в левом баре какое-то шевеление и обрадовался, что сможет переговорить с кем-нибудь из персонала запросто, как бы невзначай. Такое случалось нечасто.

– Я, если откровенно, не особенно осиротел. – Герман оказался простым парнем. – Вы же сами небось видите, как он тут науправлял.

– Да уж, вижу. – Для пущей убедительности Козырев снял очки, протер их носовым платком, и снова надел. – Слушай, Гера, я смотрю, ты опытный малый и в людях разбираешься. Подскажи старику. Мне Катерина на подпись заявление подала от Муравьева, дилера. Об увольнении. Что случилось-то? Хороший парень. Профессионал вроде.

– Да я, Петр Ильич, вообще не понимаю, как они это выдерживают. Да и никогда не понимал, если честно. За баром стоять тоже, конечно, не сахар. Пьяные базары выслушивать. Но я не жалуюсь, я свою работу люблю. А вот за столом рулить, это выше моего понимания. Выпивка-то дармовая… Нажрутся, обычно, к утру лыка уж не вяжут, а все играть да играть… Вчера Димке за третьим столом какой-то хрен из Думы яйца хотел подпалить зажигалкой… А за вторым столом! Эдик как раз был. Так в него какой-то америкос чипсами давай кидаться. Потом ползал собирал, матерился тут все. «Фак» да «фак» – на весь зал. Даже Балуев прибежал, слава богу, урезонил его малость… Позавчера, кажется, Лизе… этой… забыл, новенькая. Высокая, голубоглазая…

– Не суть. И что? – Козырева все это почему-то развеселило.

– Так вот, ей баба какая-то пальцы грозилась откусить. Мол, колесо не так крутишь! Разодетая, как шемаханская царица! Такая сука! Вы уж простите меня, Петр Ильич, – не выдержал Герман.

– Просто собачья площадка какая-то! – расхохотался Козырев.