Я раздумывал, стоит ли напомнить ему, что Гера и ее древние предшественники давно покинули корабль, слишком долго Арго пролежал в ледяной воде на дне озера. Когда Арго поднялся на поверхность, он был мертв. Но я не мог быть абсолютно уверен. А если я решу совершить путешествие и посмотреть — это будет стоить мне слишком дорого.

— А ты просил ее о помощи?

— Дважды. Когда мы стояли на якоре у крепости Урты.

Вот, значит, чем он занимался!

— И что ты у нее просил?

Он удивился моему вопросу:

— Увидеть моего сына, конечно. Или указать мне человека, который поможет найти его. Что-нибудь! Надежду! А что еще я мог просить? Мечту, которая бы помогала мне держаться, пока мы в плавании.

— Но ты же знаешь, где он. Он с Бренном, в армии, которая собирается на берегу реки Даан, и готовится к бредовому походу. — Пустой бурдюк из-под вина ударил меня по лицу — знак недовольства.

— У меня было два сына, Мерлин. Не думаешь же ты, что я забыл Киноса? Моего маленького Ки-носа? Если Тезокор жив, почему и он не может быть жив? Хотя ты прав.

Я ничего такого не сказал, чтобы со мной спорить или соглашаться. Я просто молча смотрел на него.

— Ты прав. Сначала один сын, потом другой. Тезокор должен быть первым, потому что я хотя бы знаю, где он. — Он поднялся на нетвердых ногах. — Забирай корабль, Мерлин. Будь капитаном. У тебя глаза ястреба, слух совы, ты старше гор, но при этом ты — человек. Я видел, какими глазами ты смотришь на эту девушку, ты ее хочешь и боишься одновременно. Только у людей эти чувства могут смешиваться. Можешь секретничать с этой морозной дрянью, с дряхлой Госпожой-корягой. Задай ей жару, доставь мне радость. Я жалею, что написал на нее. — Он повернулся, пошатываясь. — Извини, что я на тебя написал! — крикнул он статуе, Рувио снова заволновался, и заворочались спящие аргонавты. — Я больше не буду!

Он снова рухнул на скамью рядом со мной, посмотрел на меня и тряхнул головой.

— Я хочу спросить. Мне нужно знать, — зашептал он. — Незнание гнетет меня.

Я знал, к чему он клонит. В этом и была причина его пьяной ярости. Слишком долго он откладывал свой вопрос. А сейчас он хотел знать про Медею.

Он сказал:

— Она насмехается надо мной во сне, убегает — в каждой руке по окровавленной голове. Меня преследует это видение. Она поворачивается, хохочет и швыряет трофеи мне, а я их ловлю. Холодные, кровавые головы, детские лица смотрят на меня. Жуткий сон…

— Но ведь это всего лишь сон. Мы можем его остановить.

Он повернулся ко мне, в глазах слезы и страдание, сказывалось выпитое.

— Что с ней сталось? Она долго жила?

Я мог рассказать ему только то, что слышал от других, сведения были весьма неприятными.

— Она дожила до очень глубокой старости. Когда умер ее отец, она смогла вернуться в Колхиду, там построила себе убежище. Ее могила находится в долине Ворона к северу от Колхиды. Правда, ее несколько раз оскверняли.

— Это делал я, — пробормотал Ясон с напряженной, горькой усмешкой. — Я доставал ее из озера. По крайней мере я так думаю.

Потом он заглянул в свой пустой бурдюк:

— Ладно. Ничего не поделаешь. Теперь я знаю. И мне от этого не легче. Жаль, что мы не нашли вина получше, не такого кислого!

Мы плыли вперед, дни были похожи один на другой, единственное, что менялось, — это цвет лесов по берегам реки да высота утесов и скал, которые становились все выше, по мере того как сужалась река. Однажды на закате мы увидели костры. Мы снизили скорость, а Ясон и Гебринагот стали рассматривать низкий, вытянутый остров. Он зарос густым лесом, а часть его была огорожена частоколом.