– Бахар? – Бабетта стояла перед огромным зеркалом, висевшим в самом темном углу прихожей.

Ильдирим весело откликнулась из кухни, где намазывала нутеллой ломтики хлеба, превращая их во вкусные коричневые бруски. Она собиралась съездить с девочкой на велосипедах в открытый бассейн, а если он еще не работает, просто прокатиться по полям до Ладенбурга, выехать на большой луг у реки, откуда открывается потрясающий вид на Неккархаузен. На самом деле Ильдирим мечтала поехать со своей дочкой дальше, через табачные поля до Лойтерсхаузена, выпить там кампари в винной лавке на площади, свернуть налево, во весь дух домчаться до Мангейма, в Юнгбуше выругаться по‑турецки, ворваться в квадраты Старого города, описать три круга вокруг водонапорной башни, обогнать какого‑нибудь сицилийца на Аугустанлаге, свернуть направо в Шветцингер, пригород со спокойными улицами, на которых еще лежат глубокие синие тени. Зайти в планетарий, в кино, потом дать Бабетте легкий наркотик и всласть потрахаться с неким идеальным мужчиной, который весьма кстати материализуется в этот самый миг. Такое беспричинное, весеннее ощущение счастья, когда ты хорошо выспалась, видела приятные сны и даже серьезные проблемы кажутся тебе преувеличенными.

– Ты вообще меня не слушаешь!

– Извини, я становлюсь похожей на Тойера, но сейчас…

Бабетта присела на кухонный столик.

– Ты ведь предъявляешь людям обвинения. Значит, хочешь, чтобы их осудили как можно строже, а те потом нанимают адвоката, и он все говорит по‑другому, совсем наоборот, а судья… он…

– Или она… да и адвокатами, между прочим, женщины тоже бывают…

– Да. – Девочка округлила глаза. – Я вот что хочу сказать… Это ведь как игра, каждый играет свою роль… Неужели из этого получается справедливость?

Ильдирим ответила не сразу: сначала задумалась.

– Иногда случается и так, что я требую самого маленького наказания или вообще никакого не требую. Все зависит от обстоятельств. Но в целом ты права – это действительно спектакль, в котором роли распределены заранее…

– Сейчас я играю дочку, а ты маму…

– Тоже отчасти верно. – Утреннее настроение постепенно испарялось, но она отчаянно цеплялась за его остатки. – Но в чем‑то и не так. Не всякая роль бывает неискренней, формальной.

– Я не понимаю этого.

– Я тоже не понимаю. – Ильдирим вздохнула и на мгновение закрыла уши ладонями. Шум вернулся.

Тойер жевал вторую булочку. Вообще‑то он ел только для того, чтобы ничего не говорить. Ему вдруг вспомнился его ужасно толстый приятель Фабри, живущий в Шварцвальде. В прошлом году от него пришла почтовая открытка. Пожалуй, пора бы на нее ответить – пятнадцать месяцев спустя.

– Иоганнес, мне уже не очень хочется продолжать наш унылый роман.

Тойер изобразил на лице покорность судьбе и, не переставая жевать, кротко улыбнулся. Изо рта едва не посыпались крошки.

– Я делаю тебе еще одно предложение. Последнее. – Хорнунг нашарила сигареты, вытащила из пачки одну и закурила. – Ты делаешь что‑нибудь, на твое усмотрение. Показываешь каким‑то своим поступком, что я тебе не безразлична. Скажем, каждый день бреешься или начинаешь бегать по утрам. По‑моему, ты мог бы стать активным членом церковной общины или взять в аренду садовый участок. Но лучше всего, конечно, если твое новое занятие будет иметь отношение ко мне. Впрочем, для начала мне достаточно и я даже сочту редкой удачей, если ты из немого камня превратишься в живого человека. Повторяю – в человека, и тогда я смогу понять, нравится мне этот человек или нет.

Тойер почувствовал, как внутри закипает злость. Это помогло.