Тойер кивнул. Он верил, что на свете бывают добрые люди.

Штерну с Хафнером он велел отыскать какого‑нибудь судебного медика, чтобы тот срочно исследовал найденный в лесу ключ и определил, чья на нем кровь. Распределение ролей сомнений не вызывало. Штерн найдет судмедэксперта, Хафнер заставит беднягу не только проверить кровь, но и землю перевернуть, если понадобится.

– Я ведь поговорил с вдовой первой жертвы, – тихо сообщил Лейдиг. – Рейстер был еще тот говнюк, если можно так выразиться.

– Можно! – прохрипел толстый криминалист, входя с большим чемоданом, полным специального оборудования. – И уйти с дороги тоже можно.

– Заткни пасть, свинья экспертная! – заорал Хафнер и, пошатываясь, вслед за грубым криминалистом углубился в квартиру.

– Он здесь еще и курит! – взревел обычно корректный Шерер, выглянув из‑за двери. – Хафнер, если твой пепел подберут криминалисты, мы будем вынуждены отдать его на экспертизу. Тогда я повешу дело на тебя, кретина. Ты попадешь за решетку и будешь там по три часа вкалывать за каждую пачку «Ревала». А пить тебе вообще не дадут.

Хафнер вернулся назад и демонстративно стряхнул на порог столбик пепла. Штерн подхватил нетрезвого коллегу и поволок вниз.

– Нет, ты не подумай, я не сочувствую преступникам, – доносился удалявшийся голос Хафнера. – Но почасовая оплата в тюряге… что за зверство!

Тойер, стремясь по возможности избавить себя от осмотра трупа, подошел к ассистентке. Женщина уже затихла и теперь апатично взирала на снующих мимо криминалистов.

– Простите, фрау…

– Бёгер… – Она была не первой молодости и немного располнела, однако на своем рабочем месте, вероятно, излучала материнскую заботу вперемешку со строгостью, которые греют человеку душу, когда у него во время спортивной передачи мячи вдруг начинают двоиться перед глазами. Ее лицо опухло от слез и покрылось пятнами, однако теперь она уже владела собой.

– Пойдемте вниз, – дружеским тоном предложил гаупткомиссар, – и там поговорим.

Сыщик сидел с Бёгер на ступеньках черного хода. Над элитными виллами на западе висела луна. Мягкий ласковый ветерок почему‑то вызвал у комиссара мучительную тоску.

– Я проработала у доктора Танненбаха двадцать лет. Это мое первое место, мне тут сразу понравилось. Знаете, доктор никогда не был женат и ни с кем не жил. Разве вы не должны спросить меня об этом?

Тойер согласился с ней.

– Вообще он был такой спокойный. Во время учебы я страшно всего боялась, постоянно робела.

А когда пришла к нему, это было как откровение. Тогда началось увлечение лазерами, ими обзавелись все врачи, прижигали сетчатку. Он выжидал. Говорил, что еще недостаточно знает о риске такого лечения. Потерял на этом кучу денег, но запросы у него были скромные. Пациентов он всегда принимал так, что никому не приходилось ждать. Иногда даже выгадывал полчаса между приемами. Тогда он говорил: «Бригитта, – то есть я, – Бригитта, теперь мы устроим русский перекур». Так он называл те минуты, когда мы вместе курили…

– Ну, значит, один порок у него все же имелся, – пробормотал Тойер, которому убитый врач уже начал казаться воплощением всех добродетелей. Сверхчеловеком.

– Десять лет назад мы вместе бросили курить, – мечтательно сообщила Бёгер. – Мне это далось тяжело, но доктор Танненбах мне помогал. – Она замолкла.

Что‑то в ее рассказах все больше и больше раздражало гаупткомиссара.