|
На белом бархатном поясе с золотыми пряжками висела шпага с золотой рукояткой, ножны которой были тоже обтянуты белым бархатом. Кинжал, как и шпага, был отделан золотом. На плечи графа был наброшен богатый, свободно спадающий плащ из белого атласа, отделанный золотой каймою в фут шириной. Цепь ордена Подвязки и сама лазурная подвязка, охватывающая его колено, завершали наряд графа Лестера, который так шел к его статной фигуре, его изящным движениям и мужественному лицу, что все присутствующие вынуждены были признать его красивейшим человеком в мире. Сассекс и другие вельможи были тоже роскошно одеты, но Лестер далеко превосходил их своим великолепием и изяществом.
Елизавета встретила его с величайшей благосклонностью. – Нам еще предстоит, – сказала она, – совершить акт королевского правосудия. Дело это интересует нас и как женщину и как мать и покровительницу английского народа. Невольная дрожь пробежала по телу Лестера, когда он низко склонился, выразив готовность выслушать приказания королевы. Варни тоже похолодел; в течение всего вечера он не спускал глаз со своего господина и теперь по его изменившемуся лицу мгновенно понял, что имела в виду королева. Но Лестер уже принял твердое решение действовать так, как ему подсказывала его бесчестная политика, и когда Елизавета добавила: «Мы говорим о деле Варни и Тресилиана… Здесь ли леди, милорд?» – граф не колеблясь ответил: – Всемилостивейшая государыня, ее здесь нет. Елизавета нахмурила брови и сжала губы. – Наше приказание было строгим и определенным, милорд. – И оно было бы исполнено, государыня, – ответил Лестер, – будь оно выражено даже в форме простого пожелания. Но… Варни, подойди… Вот этот джентльмен сообщит вашему величеству причину, по которой леди не могла предстать перед вашим величеством, – граф так и не смог заставить себя произнести слова «его жена». Варни выступил вперед и с готовностью привел оправдания, в истинности которых сам был твердо убежден. Он заявил, что «названная особа», ибо и он не осмеливался в присутствии Лестера назвать Эми своей женой, решительно не в состоянии предстать перед ее величеством. – Вот, – сказал он, – свидетельства одного из ученейших врачей, искусство и честность которого хорошо известны лорду Лестеру, и достойного и набожного протестанта, человека уважаемого и состоятельного, некоего Энтони Фостера, в чьем доме она сейчас находится. Оба подтверждают, что она тяжело больна и не имеет возможности совершить столь трудное путешествие из окрестностей Оксфорда в Кенилворт. – Это другое дело, – сказала королева, взяв в руки свидетельства и пробежав их глазами. – Пусть подойдет Тресилиан. Мистер Тресилиан, мы весьма сочувствуем вам, тем более что вы, по‑видимому, всем сердцем привязаны к этой Эми Робсарт, или Варни. Наше могущество благодаря господу богу и покорности нашего преданного народа достаточно велико, но есть дела, нам неподвластные. Например, мы не можем распоряжаться чувствами легкомысленной молодой девушки или заставить ее предпочесть ум и ученость изящному камзолу придворного. Мы не в силах также исцелить недуг, препятствующий этой леди явиться к нашему двору, как мы того требовали. Вот свидетельства врача, который ее лечит, и джентльмена, в доме которого она находится. – С позволения вашего величества, эти свидетельства ложны! – поспешно воскликнул Тресилиан, так как под влиянием страха за последствия обмана, жертвой которого могла оказаться Елизавета, он забыл обещание, данное им Эми. – Как, сэр! – вскричала королева. – Вы сомневаетесь в правдивости милорда Лестера? Но мы вас все‑таки выслушаем. В нашем присутствии даже самый скромный из наших подданных может предъявить обвинение самому знатному и самый безвестный – самому почитаемому. |
