– Довольно… Довольно! Но не плачь о ней, Эдмунд. Это у меня есть причины плакать, ибо она была моей дочерью. А у тебя все причины радоваться, что сна не стала твоей женой. Боже милостивый! Ты лучше знаешь, что есть благо для нас. Я каждый день, ложась спать, молился о том, чтобы брак Эми и Эдмунда свершился. Но если бы так случилось, к моей горечи прибавилась бы еще и желчь.

– Утешьтесь, мой друг, – вмешался священник, обращаясь к сэру Хью, – не может быть, что дитя всех наших надежд и нашей любви была бы падшим созданием, как вы хотите ее представить,

– Ах нет, – нетерпеливо ответил сэр Хью, – я был неправ, открыто называя ее низкой тварью, которой она стала. Для этого при дворе есть новое название, я знаю. Для дочери старого девонширского мужлана большая честь стать любовницей веселого придворного, да при этом любовницей Варни, того самого Варни, деду которого помог мой отец, когда тот разорился после битвы… битвы… где был убит Ричард… Выскочило из головы! И я знаю, что никто из вас мне не поможет…

– Битва при Босворте, – подсказал мистер Мамблейзен, – между Ричардом Горбуном и Генри Тюдором, дедом ныне здравствующей королевы, Primo Henrici Septimi, note 56 в тысяча четыреста восемьдесят пятом году post Christum natum note 57.

– Да, именно так, – подтвердил старик, – это знает каждый ребенок. Но моя бедная голова забывает все, что должна помнить, и помнит только то, что была бы рада забыть. Мой мозг помутился, Тресилиан, почти сразу, как ты уехал, да и теперь он еще как‑то нетверд.

– Вашей милости, – предложил добродушный священник, – лучше бы удалиться в свои покои и попытаться хоть ненадолго заснуть. Доктор оставил вам успокаивающее лекарство, а наш великий врачеватель повелел нам пользоваться земными средствами, дабы мы могли укрепиться и с твердостью переносить испытания, которые он нам ниспошлет.

– Верно, верно, старый дружище, – сказал сэр Хью, – и мы перенесем наши испытания мужественно. Что мы утратили – только женщину. Взгляни, Тресилиан, – тут он вынул спрятанную на груди длинную прядь шелковистых волос, – взгляни на этот локон! Говорю тебе, Эдмунд, что в ту самую ночь, когда она исчезла, она, как обычно, пришла пожелать мне доброй ночи, и обняла меня, и была как‑то особенно нежна со мною. А я, старый осел, все держал ее за этот локон, пока она не взяла ножницы и не отрезала его, и он остался у меня в руке. И это все, что мне осталось от нее навеки!

Тресилиан не в силах был ответить, хорошо понимая, какие противоречивые чувства бушевали в груди несчастной беглянки в тот злополучный миг. Священник собирался было заговорить, но сэр Хью прервал его.

– Я знаю, что вы хотите сказать, господин священник. Но в конце концов ведь это лишь прядь женских волос, а из‑за женщины в безгрешный мир пришли позор, грех и смерть. Наш ученый мистер Мамблейзен тоже может сказать вам разные мудрые слова о ничтожестве женщин.

– C'est l'homme, – сказал мистер Мамблейзен, – qui se bast, et qui conseille. note 58

– Верно, – подхватил сэр Хью, – и поэтому будем держать себя как люди, обладающие мужеством и мудростью. Тресилиан, добро пожаловать, как будто ты привез лучшие вести. Но мы уже долго говорим, что‑то в горле пересохло. Эми, налей кубок вина Эдмунду, а другой для меня.

Затем, внезапно вспомнив, что он обращается к той, кто не может его слышать, он покачал головой и сказал священнику:

– Это горе для моего поврежденного разума то же, что церковь в Лидкоте для нашего парка.