– С затылком в позиции reguardant, note 66 – подхватил знаток геральдики. – А в самый день ее бегства, в канун святого Остина, я видел конюха Варни, облаченного в его ливрею. Он держал коня своего хозяина и верховую лошадку мисс Эми, уже взнузданных и оседланных proper note 67 – это все было за стеной кладбища.

– А теперь я нахожу ее запертой в клетке, в его тайном, уединенном жилище, – сказал Тресилиан. – Негодяй пойман на месте преступления! И я был бы рад, если бы он вздумал отрицать свою вину, тогда я мог бы воткнуть доказательства прямо в его лживую глотку! Но я должен готовиться в путь. Прошу вас, господа, уговорить моего покровителя дать мне полномочия, необходимые, чтобы действовать от его имени.

– Он слишком пылок, – сказал священник. – И я молю бога, чтобы он даровал ему терпение, потребное для надлежащей расправы с Варни.

– Терпение и Варни, – сказал Мамблейзен, – это геральдика еще худшая, чем металл на металле. Он более обманчив, чем сирена, более хищен, чем грифон, более ядовит, чем крылатый дракон, и более жесток, чем поднявшийся на дыбы лев.

– Однако я сильно сомневаюсь, – заметил священник, – можем ли мы законно просить сэра Хью Робсарта, в его теперешнем состоянии, дать документ, передающий кому бы то ни было его родительские права по отношению к мисс Эми.

– Вашему преподобию нечего сомневаться, – перебил его Уил Бэджер, вошедший в комнату. – Готов жизнь свою прозакладывать, что он, когда проснется, будет совсем другим человеком, чем был эти тридцать дней.

– Ах, Уил, – вздохнул священник, – неужели ты так уверовал в лекарство доктора Диддлема?

– Ни чуточки, – ответил Уил. – Хозяин даже ни капельки его и не попробовал, его все выпила служанка. А вот тут есть один джентльмен – он приехал с мистером Тресилианом, – так тот дал сэру Хью такое зелье, что стоит двадцати других. Я так ловко с ним малость потолковал и разведал, что лучшего кузнеца и знатока лошадиных да псовых хворей и не видывал. А такой никогда не навредит христианину.

– Кузнец? Ах ты нахальный конюх! По какому праву, я спрашиваю? – воскликнул священник, полный изумления и негодования, и сразу встал. – Да кто поручится за этого нового врача?

– Что до права, то как угодно вашему преподобию, это я дал ему право. А что до поручительства, то я так думаю, что неужто, прослужив двадцать пять лет в этом доме, я не могу поручиться за лекарство для скотины или человека. Это я‑то, который может и влить нужную дозу, и дать пилюли, и пустить кровь, и налепить пластырь, если надо, хоть бы и себе самому.

Советники семейства Робсартов сочли нужным незамедлительно поставить об этом в известность Тресилиана, который столь же мгновенно вызвал к себе Уэйленда Смита и спросил у него (впрочем, наедине), по какому праву дерзнул он прописать какое‑то лекарство сэру Хью Робсарту.

– Видите ли, – начал кузнец, – ваша милость изволит припомнить, как я рассказывал вам, что пронкк в тайны моего хозяина – я имею в виду ученого доктора Добуби – поглубже, чем ему хотелось бы. А на деле половина его злобы и вражды ко мне проистекала не только потому, что я слишком глубоко проник в его тайны, а еще и потому, что некоторые понимающие особы, и в частности одна премиленькая молоденькая вдовушка из Эбингдона, предпочли мои предписания его собственным.

– Ты это фиглярство брось, мой милый! – строгим тоном сказал Тресилиан. – Если ты тут вздумал шутки шутить с нами или, что еще хуже, учинил какой‑нибудь вред здоровью сэра Хью Робсарта, ты найдешь себе могилу в недрах оловянного рудника!

– Я слишком мало осведомлен о великой arcanum, note 68 чтобы превращать руду в золото, – спокойно ответил Уэйленд.