Санечка, придя с занятий, разложила учебники, конспекты – завтра предстояла контрольная по дошкольной педагогике. Это была такая интересная наука, в которой каждое дважды два равнялось доброму утру. Тем не менее готовиться и сдавать нужно... Санечка приступила к чтению и вдруг поняла, что левым глазом не видит ничего. Пятнышко не стало ярче, но оно приблизилось и расплылось в туманное, чуть светящееся облачко, и в этом тумане, ускользающие от взгляда, словно бы двигались какието фигуры и тени...

Она прижала ладонь к глазу и так сидела долго, пока не прошел испуг. Потом она вспомнила про капли, стоящие в тумбочке. Она набрала немного прозрачной жидкости в пипетку, запрокинула голову и с трудом – рука тряслась, а глаз непроизвольно зажмуривался – попала куда нужно. Капли были едкими, жгучими, но они помогли. Сейчас она сидела, прислушиваясь не столько к щебечущим птицам, сколько к своему восприятию действительности. Там, где было и угасло туманное облачко, все предметы становились как будто чуть более выпуклыми и подробными, будто между ними и глазом кто‑то невидимый держал невидимую линзу... да вот только подробности эти нельзя было разобрать, потому что линза отъезжала вбок, в ту сторону, куда сместишь взгляд.

–...вот, а потом мы пошли к Машке Шершовой Домой, ну, ты ее знаешь, а у нее брат полгода как из армии уволился, тоже бывший офицер, служит в какой‑то такой охране и уже машину купил, так он так на меня посмотрел...

– И тоже похож на Тома Круза? – подколола Чижик.

– Нет, – прыснула Сорочинская, – похож он больше на племенного бугая, но вот машина у него приличная, пятьсот двадцатая «BMW»...

Сорочинская славилась тем, что знала все марки машин и могла авторитетно рассуждать о них часами.

– А мне сон снился, – неожиданно для себя сказала Санечка. – Будто бы я‑на свадьбе брата...

– А откуда у тебя брат? – удивилась Чижик.

– Нету у нее никакого брата, – объяснила Сорочинская. – Это‑то и интересно.

– Да. И все равно я знаю, что этот человек мой брат, зовут его Войдан...

– Не бывает такого имени, – заявила Чижик.

– Дай рассказать, – зажала ей рот Сорочинская. В кои веки раз наша принцесса решила что‑то рассказать, а ты!..

– Почему принцесса? – спросила Санечка.

– Ой, да это мы тебя промеж собой так прозвали: ручки помыть, ушки помыть, шнурочки погладить... Рассказывай.

– Я‑то как раз нормально живу, – обиделась Санечка, – это вы в грязи какое‑то удовольствие находите...

– У меня мамка дома по два раза в день полы мыла, – тихо‑тихо сказала Сорочинская. – И что она видела, кроме этого пола? А руки у нее какие стали... Да ладно тебе, я же не в обиду сказала.

– Я тоже зря брякнула. Извини, Валечка. Ох... и все равно настроение пропало.

– Ну расскажи‑и... – протянула Чижик. – Ну, чего тебе...

– Да там нечего рассказывать. Просто странный какой‑то сон. Яркий, но ни о чем. Я так не умею рассказывать. Очень долго все куда‑то идут. И я иду, но меня вроде бы не видят. Или делают вид, что не видят. И все чего‑то ждут. Ничего не говорят, но почему‑то понятно, что вот‑вот – и начнется... Приходят в церковь. Красивая такая, из белого камня. Только почему‑то крестов нет. На берегу реки. Там... ну, как в кино: священник весь в золотом, свечи горят, хор поет... и вот еще интересно: голоса вроде бы и слышны, а в то же время – полнейшая тишина. Как в кино в том же: изображение есть, а звук отключен.