Роза пошарила в ее сумке, не нашла там ничего интересного или провокационного, собрала все электронные устройства и молча вынесла из комнаты. Ужин девушке подали прямо в комнату. Яна не стала с ней разговаривать, жестами показала, что их могут подслушивать.

Джеме было очень больно. Не из-за того, что с ней обошлись как с ребенком, и не из-за того, что она вдруг стала изгоем в собственном доме. А из-за того, что она ощущала себя собачкой, у которой пытались выработать условный рефлекс.

Будешь делать не так, как нам надо, – лишим всего: и свободы, и общения, и элементарного уважения. И это оказалось обиднее всего. С ней не пытались поговорить о том, почему это произошло или что она чувствовала, никто не собирался разбираться в проблеме. Взрослые просто корректировали ее поведение единственным доступным им способом – давлением.

Когда за мачехой закрылась дверь, Джема упала на постель и разрыдалась. Теперь они с Витей не увидятся. Осознавать это было невыносимо. Она не могла даже позвонить ему и сказать, что у нее все хорошо. Но разве это хорошо? Что, блин, хорошего в том, что ты не имеешь голоса и не являешься хозяином своей жизни?

Да, она пропускала занятия. Но разве у нее был выбор? Они сами сделали всё, чтобы Джема не могла видеться с друзьями в свободное время. Они ограничили круг ее знакомых до тех, кто был им полезен и удобен, сами установили рамки и стали диктовать, с кем дружить и чем заниматься в свободное время, так?

Значит, она не виновата в том, что прогуливала занятия в академии. Если бы ей давали хотя бы несколько часов в день, чтобы проводить их по своему усмотрению, учеба не пострадала бы. А теперь всё так плохо. Теперь Джема не могла жить без этого парня, думала только о нем.

Она уткнулась в подушку и услышала собственный стон. Девушке было так плохо, что она разрыдалась в голос. Ей хотелось убежать, броситься к нему навстречу, сказать, что ей плевать на все запреты, но… страх перед отцом стал еще сильнее, чем прежде.

Теперь Джема видела гнев в его глазах, могла осязать его физически, и у нее тряслись поджилки от одной только мысли, что придется его ослушаться.

У них с Витей не было будущего. Нужно смириться и забыть. Про него, про их поцелуи, про их поездки на мотоцикле. Забыть и не вспоминать, что однажды она смотрела в глаза другого человека, будто ныряя в глубины зеркала, и чувствовала, как замирает сердце от счастья. Не вспоминать…

Ночью у нее поднялась высокая температура. Джема стонала в бреду, дрожала, потела, снова дрожала, кутаясь в мокрое от пота тонкое одеяло. Она ощущала, что голова нагрелась так сильно, что готова была вот-вот лопнуть, но никак не могла проснуться. Только хрипло дышала, глотая пересохшим ртом воздух и всё звала его на помощь.

А он не пришел.

Утром температура не спала. Обеспокоенная мачеха вызвала доктора. Сквозь сон Джема слышала, как отец, меряя шагами комнату, ругал ее за неосмотрительность: «Шаталась где-то, простыла!» И чтобы не слышать этих слов, девушка отключалась.

Какие-то таблетки, вода, бульоны, причитания… Градусник каждые два часа. Новые наставления врача. Джема не помнила толком этот день. Она не отзывалась на свое имя, не поворачивалась и не открывала век. Лежала, стиснув зубы, и понимала одно: они с Витей больше не увидятся. Нет никакой возможности. Тотальный контроль, слежка, угрозы…

Нет, она не могла смириться с таким положением дел. И температура упорно поднималась вновь.

– Сорок! – недовольно озвучила мачеха в очередной раз.

Вызвали «скорую».

– Нужно госпитализировать.

– Не поеду, – выдавила из себя Джема и уткнулась в подушку.