– Это плохо, по-твоему?

– А я сказал, что плохо?

– Как будто вы не верили, хотя бы в те годы!

Марат усмехается и смотрит на Лёньку. Волк отрицательно качает головой:

– Нет, не верил. После зарубежных гастролей уже не верил. Когда мы пришли в гости к какому-то то ли испанскому, то ли кубинскому коммунисту, тоже певцу. А у него вилла двухэтажная, с бассейном. И пел он четыре концерта в месяц. А я носился высунув язык, выступал по деревням необъятной родины с туалетом во дворе, чтобы за сраные «Жигули» долги раздать.

– У Лёньки туалеты во дворе – прямо душевная травма, я смотрю, – замечает Марик.

– А точно душевная? Может, физическая? Ты там себе что-нибудь занозил, что ли, Лёнь? Или отморозил? Всё, Лёнь, не надо снова дуться. Передай-ка мне тарелку с селёдкой. Ну а ты, Марат?

– А я всегда старался держаться подальше от власти, не особо рассуждая на эту тему. Ну ты же помнишь, из какой я семьи. Никогда я антисоветчиком не был, конечно, и чужим виллам, Лёня, не завидовал. Но и понимал, что не верю в коммунизм так, как мой дед. Поэтому пел про любовь, и лучше на итальянском.

– И всё тебе с рук сходило, – замечает Волк. – А нас бы с Андреем за такое раскатали бы на худсовете. Как за преклонение перед западной музыкой.

– Не западной музыкой, а итальянской классикой, почувствуй разницу.

– Не знаю. – Андрей качает головой и мрачно смотрит в экран телевизора, где мелькают всё те же, уже опостылевшие за сегодня кадры. – Да, у нас было меньше свободы и меньше комфорта. Мы изворачивались, чтобы протащить на сцену новый репертуар. И ездили по деревням с туалетами без подогрева жопы. Но, по крайней мере, вот такого бардака не было.

Все трое какое-то время смотрят в телевизор, Марат даже прибавляет звук в надежде на свежие новости. Но вдруг повторяющие одно и то же репортёры исчезают, и на экране появляются медленно вращающиеся рабочий и колхозница.

– Ты смотри, фильм какой-то дали. Что? «Осенний марафон»? Очень вовремя, нечего сказать, – возмущается Волк. – Марик, переключи, может, по второму есть новости?

– А тут концерт, – сообщает Марат. – О, юбилей оркестра Ройзмана, прошлогодний. Вы там не пели оба?

– Пели, – кивает Лёня. – Переключай назад, уж лучше «Осенний марафон». И что всё это значит?

– Это значит, что штурм начался, – спокойно сообщает Андрей. – Выключи его к чёрту, пусть отдохнёт. И наливай. Пока штурм не закончится, нам всё равно ничего не скажут. Наливай, наливай, что ты на меня так смотришь? Марик, дай сигарету, мои кончились.

Марат протягивает пачку вместе с зажигалкой, а получив назад, тоже закуривает. В доме Агдавлетовых всегда пахнет табаком, духами Маши и почему-то закулисьем. В гостях у Марата Андрей никогда не может отделаться от ощущения, что он в Большом театре. То же обилие золота и зеркал, красная обивка кресел и огромный концертный рояль, чудом впихнутый в скромные квадратные метры.

– Андрей! – Марат делает глубокую затяжку и берёт в руку бокал с коньяком, задумчиво смотря сквозь него на свет. – Скажи, вот ты сидишь сейчас с нами. Пьёшь коньяк и травишь байки. Днём у тебя было выступление, а после обеда подвиг. Как в тебе это всё сочетается, а? До сих пор понять не могу.

– Господи, и ты туда же. – Кигель досадливо морщится. – Прямо как журналисты, честное слово. Ну какой ещё подвиг, Марат? Мне предложили туда пойти, я пошёл.

– И не страшно было?

– А за что трястись? В нашем возрасте.

– В нашем возрасте как раз бояться и начинаешь, – возражает Лёнька и тоже тянется к пачке.

– А тебе зачем? Ты же бросаешь, тебе врачи запретили.