– Отлично! – Андрей снова полез за мобильным телефоном – огромным, неуклюжим, с гигантской антенной, но невероятно дорогим и пока недоступным большинству простых смертных, включая Лёньку и Марата. – Да, куколка, это я. Всё ещё сердишься? Ну даже если сердишься, оставь, пожалуйста, пару ложек «оливье» для меня, Марата и Лёни. Мы будем через полчаса.

– Через час вы будете в лучшем случае, – припечатал знакомый голос в трубке. – Снег опять пошёл. Но «оливье», так и быть, оставим, да, дети? Антон, положи мандарин обратно, тебя уже обсыпало! Оставь немножко дяде Лёне.

Андрей убрал телефон в карман пиджака, отчего тот изрядно оттопырился. Посмотрел, как Лёнька прыгает на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину. Как Марат насвистывает под нос всю ту же итальянскую песенку, собирая принадлежности для грима со столика. И пошёл к начатой ими бутылке коньяка – разливать новогоднее настроение по классическим пузатым бокалам.

***

– Мне сегодня министр культуры звонил, – вдруг сообщает Марат. – Поздравил. Твоих рук дело, Андрей?

Они уже выпили по первой, уже попробовали фирменные рулетики Маши из баклажанов с брынзой и чесноком. В семье Агдавлетовых всегда накрывались роскошные столы, с шашлыками, люля-кебабами и острыми, пряными закусками, которые можно было попробовать только у них и названия которых запомнить было так же сложно, как и повторить рецепт. Сегодня стол выглядел скромнее: мясо явно доставили из какого-то ресторана, а кроме рулетиков Машиных сил хватило только на маринованную селёдку с нарезанной ломтиками холодной отваренной картошкой, щедро посыпанную луком, любимую еду Андрея, и сырные шарики в орехах, которые очень уважал Лёнька. Маша молодец всё-таки, помнила предпочтения каждого из гостей.

– Почему сразу моих? – Андрей невозмутимо тянется к бутылке, чтобы разлить по новой.

– Ну а кто у нас полпред артистов в коридорах власти? Я сомневаюсь, чтобы он сам вспомнил о моём существовании.

– Зря сомневаешься. И никакой я не полпред. Лёня, подставляй бокал. Марик, ты либо преувеличиваешь мои связи, либо недооцениваешь собственный вклад в искусство. Ты – легенда. Твой день рождения вообще должен быть национальным праздником.

– Такая же, как и ты, – фыркает Марик. – Как и Лёнька. И не надо кокетничать. Из нас троих ты всегда был государственным певцом.

– Здравствуйте, приехали! А вы оба не пели про партию и комсомол, да?

– Я про комсомол пел, – отзывается Волк, меланхолично жуя рулетик. – А про партию – никогда. Мне сколько раз пытались подсунуть какие-нибудь агитки, я всегда отбрёхивался, что у меня металла в голосе нет. И внешность у меня не героическая.

– Зато совесть у тебя героическая! – припечатывает Кигель. – Что она с тобой столько лет живёт и ещё не сбежала. Тебе напомнить, что ли?

Он распрямляется по старой певческой привычке правильно дышать, хотя тут, за столом, никто бы не потребовал от него верхние ноты.

– «Если партия скажет, мы пойдём, куда надо, целину открывать для людей. И в полёте ракеты, и в хлебах Казахстана отголоски великих идей!»

Марат от смеха чуть под стол не сползает, столько пафоса вложил Андрей в эти строки и в то же время так точно скопировал Лёнькину манеру держать микрофон. Только вместо микрофона у Кигеля сейчас бокал с коньяком.

Волк бросает вилку на стол:

– Да что вы за люди такие! Ну один раз спел, господи! Один раз на каком-то правительственном концерте. Да я её даже в студии не записывал! Попросили, не смог отказаться.

– Конечно не смог.