– На улице Монторгей...

Она дала мне номер. Я ничего не записывал. Лишь все повторял. Этого было достаточно.

– ...Под самой крышей у меня чудесное гнездышко, – пояснила она. – На клочке бумаги напишу имя и пришпилю к двери. Так что не запутаешься. Но, моя нежная капустка, не будь робким зайчиком и не подведи меня! Смешно, а?

Очень смешно! Зайчик, капустка, горлица в маленьком гнездышке, которую я намеревался ощипать, если бы у нее оказались перья. Бедная дурочка! Но что поделаешь, надо!

– Да, это смешно. Нет, моя капустка. Не подведу. До скорой, моя бесценная.

Элен взорвалась:

– Моя капустка! И раз – капустка! И два – капустка!

– Капустка квашеная, капустка рубленая! – рассмеялся я.

– Это не смешно! Это глупо!

– Как же обойтись без капусты? Ведь все происходит на улице, где ею торгуют.

Она пожала плечами, пододвинула "ундервуд" и принялась стучать, словно бешеная. Я знал, что она печатает. Ругает Нестора. Отводит душу.

Закрывшись в своем святилище, я попытался поразмышлять. Ноль. Я подождал, не обнаружатся ли Ребуль и Заваттер, но тщетно. В четыре часа по-прежнему никого, пусто. Это напомнило мне о бумажнике. Я начинил его банкнотами для нейлоновой копилки Марион. Не так много. Но достаточно, чтобы достойно вознаградить девицу, если она сообщит мне что-нибудь новенькое. Конечно, кроме оригинальной позиции. Надев шляпу, я отправился удовлетворить все свои желания – и плотские, и сыщицкие.

– Элен, до свидания, – сказал я, проходя мимо секретарши.

За нее ответила по-прежнему яростно стучащая пишущая машинка. Даже она не была приветлива со мной.

Глава седьмая

Хорошенькая переделка

Только жилищный кризис мог объяснить, почему особа с заработком Марион соглашалась жить в столь обветшавшем и пролетарском доме. Но, впрочем, мне-то какое дело? Ведь я пришел не любоваться обстановкой. Тех, кто поднимался к ней, мебель ничуть не волновала.

Сидевшую в расположенной в глубине внутреннего двора комнатке привратницу ничто не интересовало, кроме сочащейся из радиоприемника музыкальной патоки.

Я поднялся по крутой и чистой лестнице, не встретив даже кота. А впрочем, на третьем этаже на ступеньке лежал толстый котина, даже не шелохнувшийся при моем приближении. Настоящий разбойник. Мне пришлось через него переступить, и я зло на него покосился. Уже с утра я не доверял особам с когтями. Этажом выше внимательно осмотрел всю площадку. Трупа не было. Похоже, при таком коте трупы не водились. А может, еще не время. На следующем этаже, последнем, в длинном коридоре звучала музыка. Не по радио. С пластинки. Не похоронный марш. Вальс, доносившийся из-за двери, к которой был прикреплен лист бумаги. Написанное губной помадой имя Марион полыхало в его центре.

Музыка замолкла. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом требующей смазки дверной петли. В глубине коридора зияла раскрытая дверь, качающаяся от беспрерывных сквозняков. За ней виднелась кладовка или что-то вроде чулана, освещенного через форточку с разбитой рамой и требовавшего капитального ремонта, чтобы там можно было жить. Под слоем мирной пыли в дальнем углу валялись мешки с песком, оставшиеся от времен противовоздушной обороны, в ожидании грядущих войн. Ничего подозрительного. Вернувшись к двери своей новоявленной возлюбленной, я несколько раз коротко постучал. Как бдительный сообщник. В дверном проеме в ответ возник освещенный со спины силуэт Марион в прозрачном, весьма откровенном дезабилье.

Свои приветствия она пересыпала бесконечными "дорогуша", которые так раздражали Элен. Вслед за ней я прошел внутрь воспетого рекламой маленького гнездышка. Уютное, оно располагало к кокетству.