Он сунул кассету в футляр, протянул ей. Они вышли в переднюю. Наташа протирала плафоны ламп, освещавших вход.

Стуре Херманссон дружески ущипнул Биргитту Руслин за плечо:

– Теперь‑то, может, расскажете, чем вас так заинтересовал этот китаец? Денег вам задолжал?

– С какой стати?

– Все всем что‑то задолжали. Когда о ком‑нибудь спрашивают, зачастую оказывается, что дело в деньгах.

– Я думаю, этот человек может ответить на кой‑какие вопросы, – сказала Биргитта Руслин. – Увы, больше ничего сообщить не могу.

– И вы не из полиции?

– Нет.

– Но вы не из местных.

– Верно. Меня зовут Биргитта Руслин, я из Хельсингборга. Если он снова объявится, свяжитесь со мной, ладно?

Биргитта Руслин записала на листке свой адрес и телефон, дала Стуре Херманссону.

Выйдя на улицу, она заметила, что вспотела. Взгляд китайца преследовал ее. Она спрятала кассету в сумку, нерешительно огляделась. Что делать теперь? Вообще‑то ей полагалось бы уже ехать в Хельсингборг. День близился к вечеру. Она зашла в церковь, находившуюся неподалеку. Села на одну из передних скамей в прохладном помещении. Какой‑то человек, стоя на коленях возле толстой стены, замазывал трещину в штукатурке. Она попробовала привести мысли в порядок. В Хешёваллене нашли красную ленточку. Она лежала в снегу. Случайно ей самой удалось выяснить, что ленточка из китайского ресторана. Вечером 12 января там обедал китаец. А ночью или рано утром в Хешёваллене погибло множество людей.

Она подумала о человеке с видеозаписи Стуре Херманссона. Возможно ли, чтобы это злодеяние совершил один‑единственный человек? Наверно, были сообщники, о которых она по‑прежнему ничего не знает? Или красная ленточка оказалась в снегу по совсем другой причине?

Ответа она не нашла. Достала брошюру, выброшенную в мусорную корзину. Это опять‑таки заставляло усомниться в связи между Ван Миньхао и случившимся в Хешёваллене. Разве изворотливый преступник оставит столь явные улики?

В церкви царил сумрак. Она надела очки, перелистала брошюру. На одном развороте был изображен какой‑то пекинский небоскреб и китайские иероглифы. На других страницах – столбцы цифр и несколько фотографий улыбающихся китайцев.

Больше всего Биргитту Руслин интересовали китайские иероглифы, написанные чернилами на обложке. В них Ван Миньхао подступал ближе. Вероятно, их написал он. Для памяти? Или по иной причине?

Кто поможет ей прочесть иероглифы? Задав себе этот вопрос, она тотчас сообразила, кто именно. Внезапно вспомнилась далекая красная юность. Она вышла из церкви и с мобильником в руке прошагала на кладбище. Карин Виман, подруга по Лунду, была синологом и работала в Копенгагенском университете. Никто не отозвался, но она наговорила сообщение, попросила Карин перезвонить. Потом вернулась к машине, проехала к большой гостинице в центре города, сняла номер. Просторный, на верхнем этаже. Включила телевизор, телетекст сообщал, что ночью ожидается снег.

Она легла на кровать, стала ждать. Из соседнего номера доносился мужской смех.

Разбудил ее телефонный звонок. Звонила несколько удивленная Карин Виман. Когда Биргитта Руслин объяснила свое дело, она попросила ее переслать страницу с иероглифами по факсу.

Портье помог Биргитте Руслин с факсом, она вернулась в номер и опять стала ждать. На улице совсем стемнело. Скоро она позвонит домой и скажет, что из‑за непогоды задержится еще на одну ночь.

Карин Виман перезвонила в половине восьмого:

– Написано кое‑как. Но я, пожалуй, могу разобрать.

Биргитта Руслин затаила дыхание.

– Это название больницы. Я проверила. Она расположена в Пекине. И называется Лонфу. Это в центре города, на улице Мэй Шугуань Хоуцзе.