– Чем ты занимался, Дэвид?

– Как вы и сказали мне, сэр, я изучал генеалогию королевской фамилии Джорджии – при содействии того.., э‑э.., шпиона. Когда он узнал, для чего нужен этот список, он был рад помочь. Теперь у нас есть все сведения.

– Отлично, – сказал Марин. – Пришли их в мои апартаменты. А лучше принеси сам.

Бернли понемногу отходил от шока.

– Мне хотелось бы сказать.., э‑э.., папа, я рад тому, как мы разобрались с этим делом. Я понимаю, что вы могли его просто казнить. Ваше милосердие делает вам честь.., и я горжусь, что во мне есть ваша кровь.

Марин с удивлением обнаружил, что слова парня его несколько ошарашили. Он кивнул, чтобы скрыть замешательство, взял Делинди за руку и двинулся к двери.

– Увидимся, Дэвид, – бросил он через плечо.

Когда дверь за ними закрылась, он достал платок, вытер лоб и сказал:

– Я не очень‑то умею говорить с молодежью, как ты, вероятно, заметила.

– Для этого надо жить с детьми с самого их детства, – спокойно ответила Делинди. – Мои двое растут, а я просто расту вместе с ними.

Марин не ответил. Вопрос о детях Делинди постоянно его тревожил – из‑за того, что он был вынужден жить отдельно от них.

Оба ребенка были от него – что было необычным явлением. Дважды соединять одних и тех же родителей считалось генетически нецелесообразным. Такие дети были бы слишком похожи друг на друга, поскольку возникал недостаток случайных факторов. Но он использовал свое влияние, и на это закрыли глаза. Это еще раз подтверждало известный факт пренебрежения, которое испытывал к групповой идее тот, кто считает себя выше группы и ставит себя вне ее. Оглядываясь назад, Марин думал, что его действия еще раз доказали – если вообще здесь нужны доказательства, – что люди, наделенные властью, в той же мере лишены совести.

От Великого Судьи у Делинди, похоже, ребенка не было. И это было удивительно, если принять во внимание известную плодовитость этого человека. Марин сделал себе мысленную пометку спросить ее потом об этом.

– Меня беспокоит в детях только одно, – проговорила Делинди после долгой паузы.

– И что же?

– Старший как‑то узнал, что ты являешься отцом их обоих…

– И что?

Она мягко покачала головой.

– Дорогой, из‑за этого его будто подменили. Он стыдится. Он заставил меня пообещать, что я никогда не расскажу об этом его друзьям.

Марин сжал губы, но ему было не смешно. Это проявлялось давление новой культуры. Детям предлагались новые воззрения, и они, как губки, впитывали их.

Под давлением люди могут приспособиться к чему угодно, думал он. Может быть, это и имел в виду Траск. Их приспосабливаемость способна свести с ума любого наблюдателя.

Люди похожи на хамелеонов.., но только с определенного момента. Поместите этих маленьких существ под горячее солнце.

Забудьте о том, что приспособление – это только поверхностная расцветка. Продолжайте их поджаривать, и внезапно, в один прекрасный день, кто‑то другой предложит что‑то вроде защитной окраски. Они сразу же используют ее. И вы никогда не сможете обнаружить ни одного индивидуума.

Но сейчас было не время обдумывать такую значительную мысль. Он сказал:

– Дорогая, я буду занят большую часть дня. Приду, когда смогу.

Делинди подошла к нему и нежно поцеловала в губы.

– Я буду здесь. Какова в общих чертах повестка дня?

Она говорила небрежно, но он заметил в ней постоянное легкое напряжение.

Будь на ее месте какой‑нибудь подозреваемый, он бы уже давно применил силовой метод получения информации. Но положение любовницы диктатора обеспечивало ей неприкосновенность.