– Снимай шинель и садись к столу, – сказал наконец растроганный Бонев, – мы как раз заняты тем, что читаем письмо Ивана Кировича Кишельского.

Лечев снял шинель, встряхнув ее (ночью, по дороге из Москвы в Подольск, выпал сильный снег и сразу же ударили морозы), повесил на гвоздик в прихожей и, приблизившись к столу, познакомился с сидящими. Их было пятеро – все чернявые, с сильным загаром на лицах, что свидетельствовало о длительном пребывании на воздухе и на солнце. Гости Бонева были не просто болгары, но болгары, вернувшиеся из Сербии и испытавшие на себе все тяготы тамошнего своего унизительного положения.

– У нас отобрали не только оружие, но даже одежду, – сказал один из них, на вид самый пожилой и бывалый. – Многие из наших товарищей умерли по пути. Некоторые, окончательно обессилев, остались в Бухаресте.

– Подумай, какие подлецы! – воскликнул Бонев. – Но ты послушай, послушай, о чем пишет Кишельский. Это же просто возмутительно.

Димитр сел на предложенное ему место, поближе к самовару, с удовольствием отпил из чашки несколько глотков горячего чая и приготовился слушать. То, о чем говорили болгары, было ему достаточно хорошо известно и по личному опыту – уже и в ту пору, когда он сам находился в Сербии, на волонтеров поглядывали косо.

Пожилой болгарин, тот самый, который только что говорил о бедственном положении соотечественников, расправил лежавший перед ним на столе мятый листок бумаги и стал читать глухим от волнения голосом:

– "Как задунайский болгарин я служу России, этой второй по духу и крови родине своей, с лишком 20 лет, вместе с этим столько же лет работаю и в пользу свободы своей первой родины – Болгарии – и всегда пламенно ждал и ловил удобный момент всеобщего потрясения постыдного и бесчеловечного ига турок; наконец, вот и момент; он уже давно наступил и продолжается, но я, к моему крайнему прискорбию, вследствие не от меня зависящих обстоятельств очутился вне текущих военных действий, то есть вне своей по духу и долгу обязанности. Признаться, мне перед самим собою даже стыдно, что я далеко от военных с турками действий, от которых меня отклонили эгоизм и непомерное честолюбие генерала Черняева. На мое прямое в делах участие смотрит вся Болгария, а я вот уже два месяца после данной мне отставки бесплодно бьюсь и отыскиваю базис своих операционных действий…"

Письмо, судя по его содержанию, было адресовано Милютину и, видимо, кем то скопировано. После изложения мотивов, вынудивших его выехать на театр военных действий, генерал Кишельский выражал благодарность России за щедрые пожертвования в пользу защиты безоружных семей болгар от дикого и истребительного фанатизма турок; с помощью генерала Фадеева ему удалось закупить несколько батарей и двадцать тысяч ружей Шаспо. Проездом через Валахию Кишельский убедился в том, что при средствах можно было бы в две недели собрать более десяти тысяч бежавших из Турции болгар с целью сразиться с врагами своей родины. Но валахское правительство всячески мешало им организоваться. Все эти молодые люди с радостью готовы были поехать за ним в Сербию.

"Приехал я в Сербию, – писал далее Кишельский. – Князь Милан и правительство его, по видимому, единогласно приняли мое предложение об организации в Сербии, именно в Кладове, болгарской дивизии; но так как эта местность входит в район главнокомандующего Тимокско Моравской армии, которому предоставлено право самостоятельного распоряжения, то князь нашел нужным, чтобы я заручился бы и его согласием, поэтому и посоветовал мне отправиться в Делиград к генералу Черняеву.

Но его превосходительство, вследствие ли своего чрезмерного честолюбия или же из боязни не потерять настоящего до ультрамаксимума избалованного обаяния, при первом же слове об организации в Сербии болгарской дивизии пришел в исступление от одной мысли, что эта русско болгарская дивизия, перешедши сербскую границу, будет действовать от него независимо и что при материальных и боевых средствах она легко может дойти там и до состава целой армии, которая под командою русского генерала могла бы легко затмить всю безуспешность сербской армии и славу великосербского главнокомандующего; и что она могла бы также отвлечь от него и все денежные, санитарные и прочие всевозможные пособия России и добровольцев ее.