– Насколько я понял, – заметил Димитр, обращаясь все к тому же Николе, читавшему письмо, – вы не просто случайный человек, но участник событий, и даже знакомый генерала?

– Совершенно верно. Но разрешите прежде представиться – Никола Цапков, – ответил пожилой болгарин и слегка приподнялся со своего места.

– Очень приятно, поручик Лечев, – сказал Димитр. – И еще вопрос: не мог ли я раньше видеть вас под Бела Планкой?

– Постойте, постойте ка! То то же и вы показались мне знакомы. Вы командовали на левом фланге, не так ли?

– Все правильно. Значит, я не ошибся – именно вас я видел у знамени, когда башибузуки в третий раз попытались овладеть высоткой.

– Генерал Черняев заткнул нашими волонтерами брешь, которая образовалась после того, как полегли сербы.

– И вас ранило, а мы отступили. Я еще тогда подумал: "Вот храбрец!.." Но объясните, как же вам все таки удалось спастись от турок?

Польщенный похвалой, Цанков порозовел:

– Я был без сознания, а ночью очнулся и добрался до наших. С тех пор мне больше не доводилось участвовать в боевых действиях. А вы, как я вижу, вернулись благополучно и без тяжелых ранений?

– Так, была маленькая царапина, – отмахнулся Лечев. Рассказывать о том, как после ранения под Бабана Главой он был отправлен в Делиград, а оттуда вместе с Зарубиным на турецкую территорию, где, выдав себя за немецких корреспондентов, они свободно разъезжали по тылам и собирали сведения о дислокации войск, он не имел права.

– Скажи ка на милость, – вмешался в их разговор Бо нев, – а я и не знал, что ты участвовал в деле под Бела Планкой. Что же ты об этом ни в одном из своих писем и словом не обмолвился?

– Да полно, Константин Борисович, писал я вам и о Бела Планке, и еще кое о чем, – улыбнулся Димитр.

– Ладно ладно, – обнял его за плечи Бонев. – Вижу, моя наука для тебя даром не прошла.

Беседа потекла по обычному руслу, посыпались остроты и прибаутки, на которые особенно щедры были габровцы Венко Мынзов и Тодор Дринов, оба сербские волонтеры, но не теряли из виду и главное: письмо Кишельского произвело на всех сильное впечатление.

Никола Цанков уже размечтался о том дне, когда свершится задуманное.

– Представляешь себе, Костя, – говорил он, глядя на Бо нева, – въезжаю я на белом коне в родную деревню: музыка играет, пушки палят, девчата бросают цветы – и все такие красивые и нарядные, а я гляжу по сторонам с достоинством, одежа на мне справная, на боку сабля, за спиною карабин, сапоги новые блестят на солнце.

– Ишь ты, – поддел его Мынзов, – набегался у Черняева в ошметках, так чтобы сразу ему и сапоги!

– Да как же иначе? – удивился Никола. – На родной ведь земле, и не просто какой нибудь там мазурик, а воин болгарского ополчения.

– Так уж непременно и ополчения, – сказал Дринов.

– Непременно, – подхватил Константин Борисович. – Да и Кишельский о том же пишет, чтобы стало наше ополчение надежной опорой в новой Болгарии. Я лично только так и думаю: придет день, и вокруг горстки храбрецов, которые первыми перейдут за Дунай, соберутся тысячи…

– Ох, сладко ты говоришь, Константин Борисович. А что, как посадят русские нам на шею своих воевод, да станут те воеводы пить из нас кровушку не хуже султанских беев?..

– Хватит чепуху городить! – одернул Дринова Никола. – Вот он всегда так – любой праздник испортит.

– Да не рано ли празднуете, други? – засмеялся Дринов.